Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков - Страница 47

вопросов.

– Вот жеж. Нету никакого покою с проклятущими немцами, – под клацанье железа забухтела Авдотья.

Ротмистр в сопровождении помощника околоточного надзирателя и городового вошёл, оставив дворника на лестничной площадке. На чёрном ходу стоял Кочубей, а окна располагались слишком высоко, чтобы о бегстве Плешнера можно было беспокоиться.

– Пригласите жильцов, – потребовал помощник околоточного у бабы с поросячьим рыльцем и бакенбардами.

Авдотья заковыляла к дверям, из которых навстречу сам появился Плешнер.

Это был практически тот же самый Плешнер! Рост, сутулость, нос, очки, только жиденькие волосы были не стрижены и концами мазали плечи пиджака английского фасона.

– Что вам угодно? – будто пережёвывая кашу, вопросил британец.

Не было сомнений, что это Плешнер и никто другой, в особенности, когда он стремительно крутнулся на каблуке и бросился в комнату. Жандарм и полиция за ним. Задребезжали оконные рамы, открываемые проворной рукой.

Плешнер распахнул окно и прыгнул головой вниз.

* * *

– Какое поразительное сходство, – Анненский переводил дух, верный Платон помогал отряхивать китель. – Настоящие близнецы.

Помятый Плешнер сидел в наручниках на тахте. Треснувшие очки сползали с носа, масон поправлял их длинным гибким языком.

Нырнув на мостовую, он упал на воз с сеном, отскочил и расшибся. Анненский прыгнул за ним, плотно сжав ступни и подогнув колени. Завалился на бок, сбил возчика.

– Мать вашу за ногу! – вопил мужичок. – Мазурики!

Он схватил кнут, но, обнаружив перед собой жандармского ротмистра, спрятал гнев обратно в своё скотское нутро.

– Мазуриков мы ловим, – Анненский пружинисто соскочил с воза.

Плешнер успел подняться и пустился наутёк, прихрамывая, но Александр Павлович марсельской подножкой свалил его на тротуар и ловко заломил руку. Застегнул на запястьях браслеты. Поднял стонущего масона и поволок в дом.

– Я вернул вам благоверного, миссис Плешнер, – доложил жандарм, доставив британского коммерсанта к даме с симпатичным, но глуповатым лицом, по виду немке благородного происхождения.

И действительно, в ответ она закудахтала на хох-дойч, хлопая руками как крыльями, и не разобрать было, что она лопочет.

Зато Гуго Плешнер хорошо говорил по-русски. С акцентом, но разборчиво, так что даже с пролетариями Выборгской стороны мог найти общий язык.

– На каком основании вы меня вяжете? – выдавил он. Похоже было, что поломал ребро или несколько, но мужественно превознемогал боль и старался не выказывать страдания. – Я подданный Его Величества короля Эдуарда. Я буду жаловаться.

– На что? – поднял брови Анненский. – Мы зашли проверить документы, а вы совершаете акробатические кульбиты. Это странно даже для масона, и совсем поразительно наблюдать такое от деятеля торговли, даже если у него в прошлом состоялась цирковая карьера.

– Я не позволю над собой надсмехаться, – злобно пропыхтел Гуго Плешнер. – Снимите с меня браслеты, это золото без пробы!

И он потряс скованными руками.

– Нахожу сие преждевременным, – учтиво заметил Александр Павлович. – Ибо склонен ожидать от вас продолжения трюков и не намерен принимать в них участия.

– Вы льстите мне, – падение с воза дорого обошлось Гуго Плешнеру, тем тяжелее было для него хитрить и изворачиваться.

– Зная вашего брата, я бы сказал, что существенно преуменьшаю ваши возможности, – Анненский достал золотой портсигар с фамильным вензелем, раскрыл, протянул Плешнеру. – Угощайтесь. С позволения дамы, разумеется.

– Она не возражает, – Плешнер прикурил от зажигалки ротмистра, с блаженством затянулся дорогой египетской папиросой.

Сообразив, что речь идёт о ней, миссис Плешнер разразилась длинной тирадой, всплескивая руками, но продолжала при этом дисциплинированно оставаться на месте.

– Что её так беспокоит? – полюбопытствовал Александр Павлович.

– Моё здоровье.

– О, это уместно как нельзя кстати, – одобрил жандарм. – Однако куда благоразумнее было бы задуматься об этом прежде, чем отправляться в Россию для ведения антигосударственной деятельности.

– Она говорит о том, – не без удовольствия сдал жену Плешнер, – что, когда была замужем за моим старшим братом, он так много курил… – масон затянулся, закашлялся и перекосился на поражённый бок, – …что это послужило причиной развода.

– Неужели! – воскликнул Анненский, также закуривая.

– На самом деле она ушла от него после первого ареста. Родственники настояли, – добавил Гуго Плешнер не без нотки злорадства.

– Полагаю, вас ждёт та же участь, – заявил жандарм и выпустил идеальное кольцо дыма. – За организацию убийства вам грозит каторга.

На губах Плешнера задрожала папироска.

– Вероятнее всего, семья фон Энс потребует от нее открытого разрыва. Она настолько же красива, насколько и глупа, но своего не упустит, ибо моложе нас с Людвигом всего на десять лет. У неё есть все шансы на новое замужество.

– Более чем, – признал жандарм. – За соучастие в политическом убийстве её ждёт ссылка на Сахалин, а там любая женщина в цене.

Его сухой, бесстрастный смех сообщил миссис Плешнер настоящий смысл её будущности, отчего она лишилась сознания.

Сыщик за сутки пообщался с таким количеством грешников, что смыть скверну могли только баня и публичный дом.

– Чудовищное падение нравов на этом британском острову, – даже после обыска и доставки арестованных на Шпалерную Александр Павлович оставался под впечатлением от услышанного. – Не от этого ли они тщатся заразить духовно чистый народ, дабы уподобить его своим гнусным соплеменникам? – спросил он Платона, собираясь распорядиться везти домой.

– Так точно, Лесандр Павлович. Нехристи они все, хучь и протестанты.

И уже совсем Анненский преодолел было порог кабинета, как дежурный донёс свежую сводку. В Кокушкином переулке состоялось ограбление конторы купца Вальцмана и чудовищный погром. Случилось много убитых от топора и пуль. Тяжелораненые продолжают отдавать Богу душу.

Судя по почерку, Раскольник обзавёлся подельниками.

28. Преображение

Савинков долго не мог проснуться. Разлепил глаза, сидел на диване, потирая лоб, тупо смотрел в пол. Душа отказывалась принимать, что всё, произошедшее вчера, было явью. Перспективы мнились без исключения мрачные. Будущность пугала.

Во дворе разговаривали. С мансарды при закрытом окне было не различить слов, но постепенно Савинков вслушался в голоса и разобрал их принадлежность. Резкие интонации Зальцберг и бормотание, по характеру, воглевское. В присутствии Ады говорил он нескладно. Словно боялся вопроса и отвечал прежде про себя, при этом сам себя перебивая, а затем вслух проговаривал разорванную и разбитую фразу с переставленными кусками. Если ему удавалось её склеить, дальше речь лилась гладко, если нет – пугался и замолкал.

– День как обычно, жизнь-то продолжается, – утешил себя начинающий экспроприатор, подошёл к тазу, полил из кувшина на руки, протёр лицо и шею, энергично растёрся полотенцем.

Голоса не замолкали.

«Надо поздороваться, негоже таиться как бирюк», – он быстро облачился, подумал, повязал галстук, пригладил гребешком волосы и спустился на первый этаж.

– В невидимости есть большое достоинство – ты перестаёшь не нравиться девушкам, – Ада захохотала.

«Вот ведь сука», – подумал Савинков и