Немного чумы - Роман Львович Шмараков - Страница 92

Паоло по имени, что он-де святой такой-то, некогда подвизавшийся в этих краях, где и поныне чтут его память в храме, мимо которого Паоло, верно, случалось проходить; однако меж тем как другие храмы в изобилии украшены росписями, что привлекает к ним не только верующих, но и знатоков искусства, посвященный ему храм не отмечен приличной кистью. Потому, видя, что Паоло здесь и готов покинуть Бриндизи, он-де, не жалея упускать счастливую возможность, и задержал его, насылая бурю на море, в намерении просить, не возьмется ли Паоло за эту работу. Я знаю, о каком святом идет речь, но не стану его называть.

Но в Паоло, едва он услышал таковые увещевания, возгорелась вся его несговорчивость, ибо он был таким упрямцем, что не позволил бы принуждать себя никому, даже и святому, и чем больше его нудили, тем изобретательней он был в доводах и средствах, чтобы уклониться от дела. И вот поутру, едва восстав от сна, он явился в указанный храм к настоятелю и выказал намерение завтра же взяться за работу, выговорив лишь, чтобы его кормили досыта, пока он тут будет, и плату запросив самую ничтожную, а сам рано поутру перенес свои вещи на корабль, уже готовый отплыть, и считал, что сыграл славную шутку со святым; однако стоило кораблю выйти в море, неся на себе Паоло, весьма довольного собой, как небо померкло, ударил ветер и понес их прочь. В мгновение ока они потеряли из виду берег, и хотя пытались держать управление, вскоре были унесены во среду пучины и потеряли всякую надежду поправить дело своей ловкостью и упорством. Тогда среди моряков поднялось жалобное стенание, ибо они бросили весла и снасти, думая, что все умрут и выплеснутся в море подобно воде, а в ожидании этого глядели на небо и рассказывали друг другу, кто чем согрешил, и между тем Паоло обмолвился кому-то о вчерашней проказе, ведь таково было тщеславие этого человека, что даже тут он не мог удержать язык, и слова его растеклись по палубе, как благовонное масло, передаваемые от одного к другому. Услышав, какого именно святого он обошел, моряки завопили еще сильнее, заглушая всех демонов бури, и начали спрашивать Паоло, где был его разум, когда он решил вздорить с человеком, стяжавшим такое благоволение в очах Божиих, что ему ничего не стоит потопить любой корабль со всем, что на нем, в мгновение ока, будто его и не было; и что впредь, если ему захочется сгребать угли себе на голову, пусть докучает какому-нибудь святому, который имеет власть над зубной болью или чем-то подобным, потому что всё лучше, чем кормить тунцов на морском дне.

Паоло, застигнутый, где не думал, видя и ярость ветров, налетевших со всех сторон, и напор волн, и поминутные зарницы, и весь корабль, гнущийся и стонущий от свирепого ненастья, а также и то, что иные из моряков приступают к нему с намерением выкинуть в воду, чтобы избавиться от этого проклятия, пригрозил им словами Иова, что Бог не дает уйти без отмщения: подлинно, сказал он, славно вы поладите со святым таким-то, если вместо того, чтобы вернуть ему живописца, ради которого он поднял против вас воду и воздух, утопите его, как котенка в бочке; тогда вы точно узнаете, сколь дивен Бог во святых Своих, и кое-что сверх того. От этой проповеди в моряках унялась кровожадность, и Паоло благословил свое красноречие, всегда приходившее на помощь его безрассудству, однако тут моряки начали требовать от него, чтобы он принес расторопное покаяние и умилостивил святого, покамест их не унесло в Турцию или в Берберию, где мавры закуют их в цепи и обратят в рабство; и сам Паоло, тоже имея мало желания попасть к туркам, ибо у них он лишился бы того единственного занятия, в котором, как ему казалось, он преуспел, крепко задумался, как ему выйти из нынешней тесноты, и наконец надумал. Он спустился вниз и, выбрав уголок борта между ребрами, немногим больше одной канны в высоту и двух канн в ширину, который показался ему пригодным для его затеи, велел растащить оттуда бочки и выстругать борт поглаже, а пока моряки этим занимались, промыслил в их запасах немного сыру, муки, соли, оливкового масла, и с их помощью худо-бедно сделал грунтовку и начал готовить краски; а чтобы моряки не роптали на то, как он разделался с их запасами, Паоло, вспомнив, что у него на пальце гемма из ляпис-лазури, без сожаления перетер ее у всех на виду, чтобы получить синий цвет. Так приступил он к делу, приговаривая, зачем живописцу жженая слоновая кость, когда есть корабельная сажа и истинное благочестие, и, кое-как вспомнив, какие подвиги прославили его покровителя, решил изобразить видение об участи некоего епископа: именно, когда этот епископ скончался, помянутому святому представился спор ангелов и бесов из-за его души, так что первые тянули покойника на небо, приводя свидетельства щедрости, с какою он украшал храмы, поновляя ветхие и возводя новые, и многочисленных дел милосердия, а бесы, повиснув на его ногах, кричали, что он был заносчив и превыше всего любил мирскую пышность, так что день напролет мог забавляться со своими собаками, племянниками, перстнями и конями, в суетах забывая самое имя Христово. Вспомнив эту историю, Паоло взялся за нее с легким сердцем, даром что промышлял там вроде апулийского ныряльщика, а когда ему говорили, что не пристало такими вещами расписывать корабль, он отвечал, что прежние живописцы не считали зазорным расписывать конюшни и подобные помещения, ничем не чище корабельного нутра.

Первым делом он изобразил святого, который, со скорбью взирая на происходящее, обращал очи к Богу, моля смилостивиться над душой епископа. Чтобы изобразить бесов, он зазывал к себе то одного, то другого моряка и писал с натуры, придавая каждому лицу печать того или иного порока, а иной раз совмещал черты нескольких моряков в одном демоне, как Леонардо, который, когда ему понадобилось изобразить чудовище, напустил в комнату ящериц, сверчков и тому подобных тварей, чтобы, взяв от каждого понемногу, составить из них нечто невиданное и воистину отвратительное. И хотя морякам не больно нравилось, как он их честит, Паоло при каждом случае угрожал им небесным гневом и, можно сказать, совсем заградил им уста, ходя между ними, как в львином рву. Среди прочих был на корабле мальчик редкой красоты, любимец капитана, всюду возившего его с собою, и вот этого мальчика Паоло выбрал, чтобы дать всем ангелам на своей картине тонкие нежные лица,