Немного чумы - Роман Львович Шмараков - Страница 84

громким голосом ответил: «Да, я знаю тебя, ты мессер Габриеле Бончо, мастер чернокнижных и разных других дел, чья слава наполняет Флоренцию и уже переливается за ее стены, хоть они и высокие. Если же ты захочешь знать и об остальных, то вот, здесь стоит мессер Филиппо Скалья, хозяин этого дома и супруг этой Изабеллы, умершей потому, что он ее отравил». С трепетом слыша таковые речи, мессер Габриеле спросил: «А кто ты сам, знающий так много?» – «Ты должен был бы меня помнить, великий некромант, – был ему ответ, – я тот самый Астарот, за чьей помощью ты в былые времена усердно обращался, а теперь, достигнув благополучия, забыл тех, кто оказывал тебе услуги». Тут Габриеле, боясь, что для него это выйдет плохо, если кто-нибудь донесет об услышанном, закричал: «Какие услуги, что ты говоришь, проклятый дьявол! Разве я мог променять свою христианскую душу на твои плутни?» – «Конечно нет, – отвечал тот. – Но ты так усердно устраивал все со своим мальчишкой, заставляя его корчиться в углу, под холстиной, что меня жалость взяла глядеть на это и я немного ему пособил с чадом, пламенем и трубными воплями, так что в деньгах, которые ты ему дал, есть и моя доля. Не думай, однако, что это ты меня вызвал своими заклинаниями: я лишь подтолкнул телегу твоего греха, ибо без меня она бы вконец завязла».

Но тут мессер Филиппо, доселе безмолвный, закричал: «Если, как я слышу, этот человек обманывал меня, расписывая свое могущество над демонами, – заклинаю тебя, скажи мне, как на самом деле изменила мне моя жена, ибо если не ты, то кто-нибудь из вашей братии уж наверно при этом присутствовал». – «Если ты об этом спрашиваешь, – отвечал ему Астарот, – то знай, что в ту ночь, когда она понесла, ты был с ней, и никто другой: ибо я выполнил ее мольбу и перенес тебя, идущего в потемках по улице, сюда во Флоренцию, к двери твоего дома, так, что ты ничего не заметил; а на исходе ночи ты подарил Изабелле это самое золотое ожерелье, которое она приняла в радостной уверенности, что этим оправдается перед тобою в свое время». Обвиняемый дьяволом в том, что убил свою жену понапрасну, мессер Филиппо стоял как громом пораженный, а потом рассмеялся, пуще прежнего напугав мессера Габриеле, решившего, что тот тронулся в уме, и промолвил:

«Недаром, нечистый дух, ты ославлен во всем мире как отец лжи: теперь я вижу, что ты стоишь своей славы, как вижу и то, каким ребячеством было добиваться твоих ответов, точно ты можешь быть правдивым хоть в чем-нибудь».

«Я лгу не больше, чем любой другой, – возразил на это Астарот, – и с великой охотою служу вестником истины всякий раз, как мне кажется, что ее вам будет трудней всего снести».

С этими словами, качнув похоронные носилки и наполнив комнату отвратительным серным смрадом, дьявол покинул младенца в утробе Изабеллы, оставив Габриеле и Филиппо убитыми стыдом и страхом.

После всех этих удивительных дел, когда дьявол удалился от них, а Изабелла была погребена, как того требует христианский обряд, мессер Габриеле спешно покинул Флоренцию, и куда подевался он, ведомо разве что нечистой силе, которая, однако, этим знанием ни с кем не делится. Что до мессера Филиппо, то он доживал свои дни во Флоренции, предоставленный сам себе и тщетно размышляя о тех вещах, которые он совершил и которые произошли с ним.

Всадник

В ту пору, когда король Альфонс, оставивший осаду Бонифачо, плыл со своим войском к Неаполю, где его признали наследником престола, монах-минорит, называемый братом Джироламо Беневентским, прибыл в один калабрийский город для дел важных и прибыльных. Этот человек, видный собой и с сильным голосом, разъезжая по стране, всюду проповедовал и был в большой славе как благодаря своему красноречию, так и потому, что имел при себе множество реликвий, среди прочего завернутую в несколько слоев тафты подлинную руку Тита Ливия, которой тот написал свою «Историю» и совершил другие чудеса, а той рукой, что хранится у падуанцев, он ничего замечательного не сделал, ибо пользовался ею только по воскресеньям. Оказавшись в городе, где ему предстояло наставлять и исцелять людей по его обычаю, фра Джироламо узнал, что за несколько дней до его прихода здесь скончался один человек, знаменитый непорочной жизнью, в ком сограждане уповали обрести заступника перед небесным престолом; сведав об этом, фра Джироламо решил похитить его останки с кладбища, полагая, что они окажутся нетленными и будут весьма полезны, если ему удастся, все уладив по своему желанию, покинуть город поздорову. Ради этого он сошелся с человеком, сторожившим кладбище, и склонил к своему намерению, дав ему денег и обещав вдвое, если справят это дело в ближайшую ночь. Сторож показал ему, где упокоился святой, и они с миноритом простились до наступления ночи, которая, однако, не оправдала их надежд, поскольку фра Джироламо, из осторожности не взяв с собой огня, положился на свои рысьи глаза, издалека видевшие, где поживиться, однако в темноте миновал сторожа, задремавшего на каком-то камне, и прибрел к могиле, где несколько дней назад был погребен тамошний нотарий, по имени Никколо Гвидотти, человек смирного нрава и всеми уважаемый за благоразумие. Фра Джироламо, хотя и лишенный помощи сторожа, поскольку поднимать шум он боялся, был, однако, человек выносливый, так что не было еще и полуночи, как он дал серу Никколо увидеть небо раньше положенного. Взвалив покойника на закорки, монах выбрался с ним за кладбищенскую ограду, усадил подле нее мертвое тело и ушел за сторожем, чтобы вдвоем взяться за ношу, оставив сера Никколо на попечение случая.

На ту пору возвращался к себе домой один рыцарь. Этому человеку фортуна послала в молодости богатую невесту и тем умерила его беспутство – ибо он стал жалеть деньги, когда они у него завелись, – но не уняла его заносчивости и безрассудства. Заметив противу своего дома недвижно сидящего человека, рыцарь окликнул его и спросил, что он тут делает, а не услышав ответа, заподозрил в нем кого-то из местных повес, ищущего обольстить его единственную дочь. Тогда рыцарь спросил, кто он таков и для чего бродит вокруг его дома; а как сер Никколо ему опять не отвечал, то рыцарь, укрепляясь в своем опасении, велел ему убираться, затем что здесь и женщин, и засовы блюдут крепко и ночных гостей ничем вкусным не потчуют. Поскольку, однако, тот не двинулся с места, словно смеясь