Немчик - Тико Кипиани - Страница 39

своей силой, своей удачей, которую ему послал Господь. Но с годами человек начинает понимать, что он лишь травинка, которую несёт ветер, дорожная пыль. И ничего от него самого не зависит. Всё, что может человек — это выбрать достойную смерть. Поэтому смерть важнее жизни». Пережив близость смерти, Матрёна хорошо понимала, что имела в виду Биджика.

Когда Пётр поел, Матрёна пододвинула к нему конверт.

— Тебе письмо!

— Мне? — удивился Пётр.

— Тебе, тебе!

Пётр взял в руки конверт и долго рассматривал его, не распечатывая.

— Ну что ты оцепенел, открывай!

Матрёна начала убирать со стола посуду. Пётр оторвал край конверта и вытащил двойной тетрадный листок, сплошь исписанный мелким почерком. Матрёна ахнула от удивления:

— Это кто же тебе такое длинное письмо настрочил?

В конверте что-то ещё оставалось, Пётр встряхнул его, на стол выпали фотографии молодой белокурой женщины: на одной из них, слегка пожелтевшей, женщина была в гимнастёрке и пилотке, на другой — в красивом платье с воротничком, рукавами фонариком и юбкой косого кроя, волосы у неё были красиво уложены волнами, в ушах были клипсы, губы накрашены бантиком.

Матрёна по одной взяла фотографии в руки, потом молча положила на стол. Пётр прокашлялся и неожиданно севшим голосом произнёс:

— Это фронтовая подруга… Мария… То есть медсестра. Выхаживала меня в госпитале.

Матрёна присела к столу и внимательно посмотрела на мужа.

— Что уставилась? — сердито сказал Пётр. — Думаешь, одной тебе можно шашни водить за спиной?

Матрёна резко встала и начала греметь посудой.

— И вправду не мое дело, — сказала она, не оборачиваясь.

Закончив уборку, Матрёна ушла в спальню.

Пётр вышел покурить на крыльцо. Глядя в высокое ночное небо, он долго сидел на ступеньках в задумчивости. Докурив самокрутку, вернулся в горницу и начал медленно читать письмо.

«Здравствуй, Пётр! — писала Мария. — Вот уж не думала, что когда-нибудь напишу тебе письмо. Я сохранила тот листок с адресом, который ты дал мне, когда думал, что умрёшь. Ты был у меня первым мужчиной и, как оказалось, последним. После войны я надеялась, что встречу человека, который станет мне дорогим другом и с которым я проживу жизнь и заведу детей. Но он мне так и не встретился. Мужчин, за которых можно было бы выйти замуж, вокруг очень мало, и все они нарасхват. Да и не нравится мне никто. Такой любви, как была у нас с тобой, у меня уже не будет ни с кем.

Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»

Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».

Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.

Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.

Пётр скомкал письмо, положил его на металлическую тарелку, зажёг спичку и поднёс её к бумаге. Она вспыхнула и быстро сгорела в сухом воздухе. Пётр ещё раз посмотрел на фотографии. На первой, в гимнастерке, была его Машенька — сестричка, которая скрашивала его госпитальные будни. Пётр улыбнулся ей. Со второй фотографии на него смотрела накрашенная городская модница, которая, не найдя себе жениха на своих Северах, вдруг вспомнила о деревенском увальне, ублажавшем её на войне. Пётр поджёг обе фотографии и, не отрываясь, смотрел, как, сгорая, сворачивалась фотобумага, пока она не превратилась в пепел.

Утром Матрёна обнаружила на столе металлическую тарелку с пеплом. Поковыряв его ножом, она нашла один недогоревший уголок фотографии с логотипом фотоателье и улыбнулась сама себе.

Эпизод 43. Травля

Ваня не продержался в ремесленном училище и года — попал в трудовую колонию. Матрёна ездила к нему, отвозила передачи, племянник общался с ней озлобленно, как будто и не жил никогда под крышей её дома и не ел из её рук. Матрёне это было очень обидно. Она продолжала любить племянника и заботиться о нём в память об умершей сестре. Но любви в её сердце с каждым годом становилось всё меньше.

Выйдя из трудовой колонии, Ваня недолго пробыл на свободе: опять связался с плохой компанией, участвовал в ограблении квартиры местного чиновника и попал за решетку — на этот раз в настоящую тюрьму. Но за время короткого пребывания дома успел нагадить Андрейке: с его подачи дети на улице снова стали дразнить мальчика немчурой, а взрослые начали перешёптываться о тайне его происхождения.

На самом деле слухи о том, что Матрёна родила Андрейку от немецкого офицера, не прекращались никогда, просто иногда они затухали, а иногда вспыхивали с новой силой за неимением других поводов для обсуждения. Даже тот факт, что Андрейка рано пошёл в школу, учился на отлично и в восемь лет после экзаменовки был переведён в пятый класс, слобожане толковали в пользу его немецкого происхождения, мол, у нас в слободе сроду таких умных детей не было — явно немец.

Матрёна, как могла, утешала Андрейку, объясняя ему, что из-за его школьных успехов другие дети всегда будут ему