Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански - Страница 25

и сестра. Когда Йон готовился выбрать двадцать человек, которые будут расстреляны, прежде всего он проверил, есть ли у беглеца родственники в лагере. И к выбранным семнадцати добавили этих троих. Увидев оберштурмбанфюрера[52] Йона, который собирался лично присутствовать при казни, сестра беглеца, ладненькая юная девушка, быстро выскочила из очереди и, подбежав к нему, заговорила на очень хорошем немецком: она просила, чтобы ее расстреляли первой, потому что это не ее брат, а попросту убийца. Ведь он прекрасно знал, что у него старый отец, брат и сестра, и не мог не понимать, что их ждет, если он сбежит, – и раз он все-таки сбежал, он не брат и не сын, а обычный убийца.

– Нет, тебя я не расстреляю. Встань в стороне, – сказал он и приказал украинцу отвести ее в сторону.

Бедняжка присутствовала при всей процедуре казни, потом ее под конвоем отвели в бараки.

Вот скажи мне, возможно ли остаться нормальным человеком после такого? Разве не оставляют такие эксперименты неизгладимый след на психике человека?

Возвращаясь к нашему подсчету – я крикнул: «Кто знает, кто пропал?» И мы тут же констатировали, что нет как раз парня с пятном на лице. Мы искали его целый час, почти до темноты, но этот тип растворился в пейзаже. Я объяснил власовцам: «Вы же нас пересчитали и все сошлось, правда?» Я также сказал им, кого не хватает, – парня с пятном на лице, его место было в третьем ряду. Они подтвердили, что видели его, но «куда он, нахрен, провалился?»

Как я потом узнал, там была пустая бочка из-под карбида вольфрама. Видимо, он заранее подготовил эту бочку и поставил вверх ногами. Не знаю, как ему удалось скользнуть туда при всех. Пока его искали, никому не пришло в голову перевернуть бочку – иначе его бы нашли немедленно. По всей видимости, на следующий день он все еще шатался поблизости и его пристрелили.

Как обычно, после того как я сопроводил группу до лагеря, мне нужно было явиться к Здроевскому в кабинет. Товарищи попрощались со мной, многие из них боялись и за себя, если вдруг Здроевский захочет воспользоваться методом Йона (пятьдесят за одного). Когда я разговаривал с ними позже, выяснилось, что никто ни на секунду не сомневался, что мне конец.

Когда я все рассказал Здроевскому, он просто взбесился! Я особенно упирал на тот факт, что власовцы, вместо того чтобы сторожить заключенных, ходили к полькам за самогоном. Далее, когда я передал свою группу украинцам, этот человек был на месте, стоял в своем третьем ряду, и счет сходился. Те двое, что приняли группу, поделили ее на четверки и подтвердили мне, что все правильно. А вот в ожидании остальных охранников, пока они заканчивали свою небольшую самогонную сделку, он и испарился.

Мне нужно было изо всех сил напирать на историю с самогоном и небрежность украинцев, чтобы как можно лучше выгородить себя. Здроевский тут же позвонил на пост охраны и все это время расхаживал как лев в клетке. Через какое-то время появились два власовца, которые считали первыми, и старший, который пересчитывал. Те двое не знали ни слова по-немецки. Третий говорил на очень условном немецком, на славянский манер. Они все рассказали Здроевскому и ответили на его вопросы, старший был за переводчика.

Да, они считали! И все было правильно! «Ну да, все было харашо![53] Что б ты понимал, бля! Я собственными глазами видел! Вот сукин сын!» И в итоге они принялись орать друг на друга во все горло. Я стоял, застыв как скала. Как те каменные статуи в парке Генрика Йордана в Кракове. Мне казалось, что мои ноги пустили корни и каждая весила по центнеру.

Должно быть, я был бледен как мертвец, в лице ни кровинки. Я услышал, как Здроевский приказывает им: «Ruhe! Abtreten!» («Молчать! Вон!») Он дважды или трижды прошелся по комнате. Видно было, что он кипит от раздражения.

В этот момент дверь кабинета открылась и вошел немец-Wachmann, охранник на входе в лагерь. В одной руке он держал небольшой кусок сливочного масла, завернутый в пергамент, а другой толкал перед собой молодого еврея. Он доложил Здроевскому, что этот еврей относился к бригаде, которая каждый день отправляется на еврейское кладбище в Кракове демонтировать надгробия. Что он, охранник, произвел личный обыск всей группы по возвращении в лагерь, и вот у этого в кармане обнаружился кусок масла.

– Хорошо, можешь идти, – сказал Здроевский охраннику. – А ну говори! – потребовал он от еврея, дважды хлестнув его нагайкой по лицу. – Так что, тебе нечего сказать? – и еще два удара нагайкой по носу и глазам.

Тогда парнишка заговорил на плохом немецком, скорее еврейском, чем немецком:

– Начальник, я больше не буду, никогда!

И все это умоляющим, жалобным тоном. Надтреснутым голосом. Вот именно этого и нельзя было допускать с эсэсовцами, и тем более со Здроевским.

– Что это последний раз – я более чем уверен, – ответил Здроевский и снова нанес ему два страшных удара по голове.

– Geh’ heraus! («Выйди!») – рявкнул он, подталкивая его к двери нагайкой.

Когда они оказались снаружи, я услышал два пистолетных выстрела, и Здроевский вернулся в кабинет, застегивая кобуру, куда только что вложил пистолет.

Представь себе мое состояние. На лбу и под носом у меня выступили крупные капли пота. Чудовищная боль раздирала виски. Я чувствовал и слышал каждое биение сердца. Единственная мысль носилась в моем сознании. Следующая пуля моя!

Входя в кабинет и застегивая кобуру, он сказал: «Du hast Schwein, dass der Kommandier nicht hier ist. Kannst gehen». Что означает: «Повезло тебе, что коменданта нет, можешь идти».

Я всегда помнил, благодаря множеству примеров, что эсэсовцев никогда нельзя благодарить. Я просто сказал: «Befehl!» – отступил спиной к двери и ушел. Те несколько сот метров, которые отделяли меня от бараков, я рыдал как ребенок и не мог успокоиться.

Парнишка, которого убил Здроевский, спас мне жизнь.

Именно в тот момент Здроевскому обязательно требовалось всадить кому-нибудь пулю в голову, утолить свою страсть, внутренний порыв, побуждавший его сеять смерть. В точности как когда наркоман лезет в подворотню, чтобы хотя бы через одежду вколоть себе дозу морфина, которая принесет ему краткое облегчение. Именно в тот момент Здроевский должен был кого-нибудь убить.

Мир праху этого парня. С тех пор прошло тридцать два года. От него не осталось ничего, а я все еще шатаюсь по белу свету.

* * *

Когда война закончилась и американцы собрали сотни тысяч немецких солдат в лагерях для военнопленных, все офицеры срывали с себя погоны. В одном из таких лагерей комиссия