Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер - Страница 49

потрогала руль.

— Сколько он едет?

— Шестьдесят миль в час.

— По снегу?

— По укатанному. По целине сорок, и это уже много: там нужна не скорость, там нужна мощность. У канадцев на северах наши машинки работают как тягловые лошади.

— Хочу! Шестьдесят! Хочу!

— Тогда тебе нужен шлем. На такой скорости снег и лёд работают как наждачка: покатаешься час-другой, и вся морда ободрана. А зачем нам портить твою красоту?

— У тебя есть шлем?

— У меня есть шлемы для гонщиков, с рацией внутри. Для снега мы такого пока не делаем.

В конце ателье стоит железная дверь, обитая войлоком, и на ней от руки написано «ЗАКРЫВАЙ». Оттуда шёл ровный низкий гул, от которого под ногами едва заметно дрожал пол.

* * *

На гвозде у двери висят наушники, четыре пары, чёрные, с кожаными валиками. Я снял две.

— Так, держи. Слух тебе пока ещё нужен.

— Что там?

— Пока не надела, скажу. За этой дверью у нас испытательный стенд. Полдюжины моторов работают на износ. Сейчас должны крутиться парочка двенадцатицилиндровых красавцев и восьмёрки. Пойдём посмотрим.

Она надела наушники, поправила их обеими руками и стала похожа на человека, которого сейчас будут стричь.

За дверью разговаривать нельзя.

Стенд мы устроили в багажном отделении, там, где сто лет выгружали чемоданы: длинный зал, бетон, шесть отсеков по левой стене, каждый за своей кирпичной перегородкой и своим стеклом. В каждом на раме стоит мотор, весь в проводах и трубках, с выхлопом, уведённым в общий короб под потолком, и всё это гудит одновременно на разных нотах, так что воздух в зале даже не дрожит, а стоит плотно, как вода.

Я показал ей на первый отсек. Там на раме сидела обычная американская восьмёрка с чужой синей краской на блоке, а рядом на стене висел планшет с карточкой: клиент, часы, обороты, температура. Восьмёрок у нас три из шести, и все три чужие — их гоняют по заказу ателье, потому что человек, заплативший за переделку четыре тысячи, желает знать, что его мотор не рассыплется на второй сотне миль.

Дальше я показал на четвёртый отсек, и там стояло наше.

Ребекка сначала не поняла. Она посмотрела на мотор, потом на меня, потом снова на мотор, и я видел, как она считает патрубки. Насчитала, посмотрела на меня ещё раз и показала мне двенадцать пальцев — сначала десять, потом два.

Я кивнул.

Она ткнула пальцем в стекло и подняла брови: этот?

Я показал ей: сейчас.

Парень со стенда, Робсон, стоял у пульта с секундомером в руке и смотрел на приборы. Он поднял на нас глаза, увидел, кто пришёл, и кивнул мне, спрашивая. Я показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем вверх.

Робсон положил секундомер и дал газ.

Гул в четвёртом отсеке начал подниматься, и подниматься он продолжал долго после того места, где у любой восьмёрки уже кончается всё, и звук из него шёл не тот, к которому привыкла эта страна. Он не бухал. Он тянулся вверх ровной нотой, без разрывов, и на самом верху сделался почти чистым, как будто там, за кирпичом и стеклом, включили что-то электрическое.

Я посмотрел на Ребекку.

Она стояла, приоткрыв рот, и держалась рукой за перегородку.

Мы вышли минуты через три. В переходе я снял наушники, и после стенда тишина ателье показалась мне комнатой с ватой на стенах.

Ребекка сняла свои не сразу.

— Что это было?

— Это наш мотор.

— Уилсон, я слышала «Феррари» в Себринге. С трибуны. — Она тряхнула головой, будто вытряхивала из уха воду. — Это то же самое.

— Почти.

— Что значит почти?

— Это значит, что у Энцо три литра, а у нас почти пять.

По ателье, огибая «Крайслер», к нам шёл Шелби, и по нему я ещё издали понял, что с Бэйнсом он закончил.

— Ну?

— Резина выйдет из Акрона в понедельник утром, — сказал Шелби. — Своим грузовиком, не по железке. Во вторник вечером она здесь.

— Самолёт в среду.

— Нормально, успеваем. — Он посмотрел на Ребекку, потом на наушники у неё в руках, потом на меня. — Ты ей четвёртый показал?

— Показал.

— И?

— Она говорит, как «Феррари».

— Мисс, вы разбираетесь, — улыбнулся Шелби.

— Я гоняюсь, — сказала Ребекка.

— Тогда у меня к вам вопрос. — Он достал из кармана мятные леденцы и закинул в рот сразу парочку. — Вот вы стоите на светофоре в городе. Рядом «Кадиллак». Зажигается зелёный. Кто первым доедет до следующего угла?

— Смотря какой «Кадиллак».

— Шестьдесят вторая серия, этого года. Обычный седан, такие стоят у каждого приличного дантиста.

— Конечно, машина с вашим мотором. Раскрути до четырёх и брось сцепление, — сказала Ребекка. — Делов-то. Двенадцать цилиндров! Я не думаю, что вы, — тут она улыбнулась Шелби своей самой искренней улыбкой, — поставите это чудо во что-то заурядное.

— У «Кадиллака» шесть литров и весь момент уже на двух тысячах, плюс автомат, который на старте сам всё сделает. Нажал — поехал. А у нас будет двенадцать маленьких цилиндров, внизу тяги вдвое меньше, и всё, за что ты платил, начинается после четырёх тысяч. Так что согласен — если за рулём вы. Или тот, кто разбирается и знает, что делать. А если за рулём человек, который купил её потому, что она красная и дорогая, то он будет до самого угла смотреть в чужой багажник, а потом рассказывать в клубе, что переплатил.

Шелби перекатил леденец за щёку.

— И вот об этом мы с Хрушкой спорим с апреля. Он говорит, что машину покупают не для светофоров. Я говорю, что это в Европе машину покупают не для светофоров. А у нас каждый второй хочет именно вот этого: газ в пол, резина дымит, подружка рядом уже на всё согласна от того, какой ты крутой. Тем более если под задницей у тебя машина за десять тысяч долларов.

— И кто из вас прав? — спросила Ребекка.

— Он, — сказал я.

Шелби повернулся ко мне.

— Кто «он»?

— Хрушка прав. Только ты прав тоже, и поэтому у нас будет вторая машина. Та же самая снаружи, со стальным кузовом и восьмёркой внутри, тысячи за три с половиной, для всех, кто стоит на светофорах. Но сначала мы покажем эту.

Шелби молчал секунды три.

— Ты об этом когда собирался сказать?

— Сейчас и собирался.

Он ещё помолчал, потом мотнул головой в сторону центрального пролёта.

— Ладно. Тогда пойдём, покажем ей.

Глава 17

Ткань пошла вниз практически без звука, одно лёгкое шуршание.

Это было очень эффектно, как будто ночная рубашка скользит вниз с тела красивой женщины. Сходство добавляло ещё и то, что, как те самые рубашки, чехол