Наставник во Христе - Мария Корелли - Страница 86

на такой риск – а вы, по-моему, не станете колебаться ни минуты, – вы заслужите отнюдь не сиюминутную благодарность всей христианской Англии».

Письмо с этим текстом только что принесли, оно было от лондонского издателя. Перечитав письмо в третий раз, Обри вспомнил, что монсеньор Джерарди, персона весьма влиятельная, будет ждать его в одиннадцать утра.

– Из-за тебя я чуть не забыл о столь важной встрече! – воскликнул Обри, адресуя речь розе.

Он вынул цветок из воды и коснулся лепестков губами.

– Она была восхитительна – та, чей наряд ты вчера украшала, – продолжал Обри с улыбкой. Он вернул розу в воду и добавил: – Восхитительна, почти как ты сама! Только знаешь что? Хоть ты и лишена шипов, у нее они наверняка имеются!

Он посидел, улыбаясь, еще минуту – разнеженный грезами, потеплевший лицом; но вдруг вскочил, досадуя на промедление, надел пальто, нахлобучил шляпу и шагнул за порог со словами:

– Итак, на встречу с Джерарди!

Глава XIX

Палаццо Соврани темнеет на фоне бледного неба Италии этакой громадой, неуклюжим кубом; его скорее примешь за тюрьму, чем за человеческое жилище. Сия твердыня, хотя и построена из бесстрастного мрамора, словно хмурится на солнечный свет и даже в ясную погоду как бы окутана туманом, порожденным ее же собственными вздохами. Окна первого этажа отстоят от земли на несколько футов и забраны железными решетками, так что любопытный прохожий начисто лишен возможности заглянуть внутрь. Кованые ворота изобилуют причудливыми бронзовыми вензелями и геральдическими символами. Молодые дамы, которые подъезжали к этим воротам, а точнее вратам, с целью нанести визит Анжеле, признавались, что не сразу находили в себе достаточно решимости и медлили взяться за бечевку массивного колокольчика, ибо от общей суровости и неприветливости фасада у них учащалось сердцебиение.

Изнутри дом производил тот же эффект, что и снаружи. Торжественный сумрак властвовал во всех покоях, кроме мастерской Анжелы, которую она убрала по своему вкус, зато уж там было светло и радостно, как ни в одном другом уголке величавого палаццо. Отец Анжелы, князь Пьетро Соврани, всегда отличался сдержанностью и молчаливостью. Обедневший, но непомерно гордый, князь любое самое ненавязчивое предложение по обустройству комнат и изменению домашнего уклада принял бы в штыки. В жизни князя была всего одна любовь – он обожал свою жену Гиту, урожденную Бонпре, которая доводилась сестрой доброму кардиналу Феликсу. Когда Гита умерла, с нею вместе умерло и счастье Пьетро Соврани. Сердце князя разбилось, хотя внешний мир едва ли мог судить о глубине его страданий – Пьетро Соврани только стал еще скупее на слова и строже, еще неприступнее, еще опаснее для тех, кто вздумал бы ему перечить. Все знали о его бедности, но упоминать о ней вслух страшились. Правда, некий англичанин, исключительно из лучших побуждений, как-то высказался в том смысле, что не худо бы князю освежить интерьеры отдельных покоев, не забывая и о технических новинках, – тогда, глядишь, богатые путешественники арендовали бы часть палаццо Соврани на зиму за большие деньги. Предложение оказалось катастрофой – князь Пьетро обрушил на неосторожного советчика громы и молнии.

– Если князь Соврани сдаст в аренду родовое гнездо, предложите вашей королеве должность прачки!

Мрачная усмешка в сочетании с нахмуренными седыми кустистыми бровями и гневным сверканием черных глаз возымели столь пагубный эффект на незадачливого англичанина, чей практицизм взял верх над осмотрительностью, что бедняга впредь не дерзал взглянуть в лицо родовитого, но гневливого итальянца.

В настоящий момент князь Соврани находился у себя в библиотеке; с величавостью короля, дающего аудиенцию, восседал он в массивном кресле с высокой спинкой, под старинным, шитым золотом балдахином, и милостиво внимал рассказу дочери о том, как ей жилось в Париже. Час тому назад князь приветствовал в своем палаццо кардинала Бонпре, сначала преклонив перед ним колени, как подобает смиренному сыну Церкви, затем по-братски расцеловав его в обе щеки. На Мануэля князь Соврани едва ли обратил внимание – мальчика приняли в палаццо просто как спутника Феликса Бонпре. Вместе со своим покровителем Мануэль был теперь в покоях, отведенных кардиналу, но Анжела, наскоро сменив дорожное платье на домашнее, поспешила к отцу – не за тем, чтобы поделиться своими новостями, но за тем, чтобы услышать новости римские, в особенности те, что касались Флориана Варильо. Увы, жизнь светского общества ничуть не занимала князя: полуциник-полузатворник, он не снисходил до того, чтобы выяснять, имеет под собой почву та или иная сплетня или не имеет. Рассказ дочери он слушал почти равнодушно, хотя Анжела выбирала лишь события, которые могли заинтересовать отца. Наконец, поколебавшись, она изложила историю аббата Верньо и добавила:

– Думаю, Его святейшество уже об этом осведомлен.

– Естественно, – отвечал князь, и его лицевые мышцы чуть расслабились, так что на губах явилось подобие улыбки. – Моретти в своей страсти ко всему скандальному подобен старухе! А тут речь идет об анафеме – стало быть, Моретти не допустит промедлений в этаком деле. Мне жаль Верньо, но, по-моему, не так уж туго ему придется. Нынче о таких вещах газеты не трубят, лишь узкий круг людей вообще узнает, что аббат Верньо отлучен. Тем не менее я сочувствую ему – все храбрецы, даже безрассудные, достойны сострадания. Подумать только, Ги Гранди – его сын! Corpo di Bacco! [184] Неожиданная развязка!

С минуту князь размышлял, скользя взором по рядам старинных, отчасти заплесневелых книг, которыми были набиты шкафы, и вдруг воскликнул:

– Pesta! [185] Чуть не забыл! Ведь думал же: надо будет непременно тебе рассказать, а в суете вовсе из головы вылетело…

– Новость касается Флориана? – живо спросила Анжела.

Князь нахмурился; выражение лица стало подозрительным.

– Этот Флориан! Нет у меня о нем вестей – он сюда не заглядывал с тех пор, как ты уехала. Едва ли из него выйдет внимательный зять. Нет, Анжела, речь не о Флориане. Речь о твоем дядюшке. Ты уже слышала про чудо, которое он совершил?

Анжела распахнула глаза:

– Чудо? Что ты имеешь в виду, отец, произнося это слово?

– Santissima Madonna! [186] Чудо – всегда чудо, – веско произнес князь. – Нечто из ряда вон выходящее, попирающее привычные законы природы – вот что оно такое. Неужели дядя Феликс ничего тебе не рассказывал о своей поездке в Руан?

– Он только рассказал мне про Мануэля.

– Какого еще Мануэля?

– Мануэлем зовут мальчика, который с ним приехал. Дядя Феликс нашел его возле руанского собора и с тех пор опекает.

– Altro [187]. Найденыш – пустяк, очередное проявление донкихотства. Ничего чудесного