Наставник во Христе - Мария Корелли - Страница 59

материальное благополучие; чем более развито общество, тем больше искушений подстерегает человека. Нас учат бороться с искушениями. Дух стремится дальше – Тело висит на нем, как кандалы. Но придет день, когда Дух одержит победу! Наше поколение кое-что знает о силе Духа, наше поколение достигло критической черты. Мы рискуем опуститься столько низко, что все наши помыслы сосредоточатся на ублажении собственного эго. Но, если мы рванемся вперед, вовсе бросив эго, перед нами распахнутся Небесные врата, нам откроются все великие тайны! Сколько раз мы медлили, топтались в нерешительности возле истинного блага, не знали, летать нам или ползать! Свет, который в нас, – тьма, и какова же эта тьма! Вот в каком состоянии души я, ваш проповедник, пребываю уже много лет. Я не ведаю, летать мне или ползать, утонуть или воспарить! Скажу без лукавства: я уверен, что не упаду в вашем мнении, если признаюсь: мое поведение не менее возмутительно, чем ваше. Быть может, вы сейчас притворно вознегодуете, но в глубине сердца проникнетесь ко мне симпатией. Мои колебания никак не связаны с вами, моими слушателями. Это вопрос сугубо личный. Но вот что я хочу вам сегодня внушить: склонны ли вы к добродетели или к пороку, отбросьте глупую убежденность, будто грехи ваши вас не найдут. Я неспроста взял себя для примера – учтите это. Помните: единственная цель каждого вашего греха – идти по вашему следу, настичь вас и уничтожить, причем грех приступает к выполнению задачи в ту же секунду, как бывает свершен! Я не могу дать абсолютную гарантию, что существует Бог. Я уверен в другом: во Вселенной идут скрытые процессы, вроде математических вычислений. Все поступки, даже, казалось бы, незначительные, суммируются с аккуратностью, которая по меньшей мере ошеломляет. Более двадцати пяти лет назад я предал невинное существо, бесконечно мне доверявшее. Нет преступления гаже, но я тогда расценивал свою низость как приключеньице, пустяк, житейское дело. Я знал, конечно, что люди строгих моральных правил назовут мой поступок грехом, но сам я смотрел на подобное сквозь пальцы и в этом не отличался от вас. Я не чувствовал раскаяния, я даже не вспоминал о своем приключеньице, а если и случалось вспомнить, живо находил себе оправдания, привычно успокаивал совесть: мол, все произошло само собой, такие сложились обстоятельства. Ох уж эти обстоятельства, над которыми мы не властны! В сколь презренного скота превращают они человека, который, если только ничем не искушаем, готов объявить себя хозяином планеты! Хорош хозяин планеты, не умеющий совладать с собственным инстинктом! Итак, я о своем преступлении не думал, но о нем помнил Некто – Господь или Высший разум – неважно. Главное, что оно было учтено, вписано в анналы бытия, с указанием места и даты. И вот теперь, когда я уже в преклонных летах, мне предъявлено свидетельство моей низости – факт из плоти и крови.

Верньо умолк. По рядам прошел ропот. Актер Мироден смотрел на аббата с понимающей ухмылкой. Анжела Соврани вскинула взор своих синих глаз, в которых читались изумление и сочувствие. Кардинал Бонпре, помня, в чем Верньо признался ему, склонил голову, растроганный до глубины души.

– Вероломство, – убежденно заговорил аббат, – у всех на виду не свершается. Мы предаем друг друга в темноте, приглушаем шаги и голоса. Мы лжем шепотом. Мы плетем интриги за закрытыми дверями. Так поступал и я. Уже тогда я был прелатом Римско-католической церкви; содеянное мной для священнослужителя недопустимо, поэтому я предпринял все меры предосторожности, чтобы сокрыть мою вину. Однако из моей лжи выросло проклятие, из вероломства – истина, из тайного греха – явное возмездие…

Едва аббат произнес это слово «возмездие», как раздался громкий щелчок пистолетного выстрела. Мгновенная вспышка, дымное облако – и пуля, с визгом летящая прямо в лоб Верньо, – таковы были впечатления его слушателей. Все они в панике повскакали с мест. Общее замешательство длилось считаные секунды; потом дым рассеялся, и люди увидели аббата Верньо, полулежащего на ступенях кафедры, очень бледного, однако невредимого. Перед аббатом стоял Мануэль – руки простерты, на лице улыбка. Пуля угодила в пюпитр как раз над головой мальчика.

Еще миг – и к кафедре стало не пробиться из-за плотной толпы.

Первым подал голос Верньо.

– Я не ранен, – выкрикнул он. – Займитесь мальчиком! Он выпрыгнул откуда-то прямо передо мной и спас мне жизнь.

Но и Мануэль оказался в полном порядке, он стоял, жестами отметая как вопросы, так и похвалы. Суматоха продолжалась, а тем временем двое жандармов посреди центрального нефа выкручивали руки человеку, который, судя по всему, был одержим дьяволом – так отчаянно рвался он из цепких лап представителей законной власти.

– Ага, вот и убийца! – вскричал Мироден, бросаясь на подмогу жандармам.

– Убийца! – эхом отозвались еще человек двенадцать и поспешили принять участие в задержании опасного элемента.

Верньо услыхал это; он быстро взглянул на кардинала Бонпре, который хотя и был потрясен внезапностью произошедшего, однако сразу понял его смысл. Правильно истолковал он и умоляющий взгляд аббата, не замедлившего воскликнуть:

– Монсеньор! Велите им отпустить юношу! Пусть подведут его ко мне!

Бонпре попытался протиснуться к жандармам; кто-то уступал ему дорогу из почтения к его сану, кто-то, наоборот, чинил препятствия, так что Бонпре удалось сделать всего несколько шагов. Тогда аббат Верньо принял решение – он поднялся, оперся на плечо Мануэля и заявил во всеуслышание:

– Мосье преступник пришел сюда ради меня! И я желаю кое-что сказать ему!

Тут же рокочущая толпа замерла и расступилась перед жандармами, которые, подчиняясь аббату, пинками и тычками гнали к нему пленника. Это был молодой человек, вероятно, из сословия земледельцев – чернобровый и черноглазый, стройный, с выразительными чертами лица. Он, видимо, решился подчиниться судьбе, раз уж в яростной схватке с жандармами победа ему не улыбнулась.

Оказавшись лицом к лицу с аббатом, он поднял голову, в темных глазах пылала испепеляющая ненависть. Губы раскрылись, молодой преступник заговорил бы, но внезапно его взгляд упал на Мануэля – и он смутился, и не издал ни звука. Аббат рассматривал его, улыбаясь загадочно и восхищенно, и наконец велел жандармам:

– Отпустите этого человека!

Опешившие жандармы таращились на аббата снизу вверх, взглядами уточняя, правильно ли поняли приказ.

– Отпустите его, – твердо повторил Верньо. – Не мне предъявлять ему обвинения. Если бы он убил меня, это было бы справедливо. Отпустите его!

Тут вперед выступил, отделившись от толпы, маркиз Фонтенель.

– Отче, – заговорил он, – не пожалеете ли вы о своем решении? Осмелюсь дать вам совет: не проявляйте излишнее милосердие к этому…

– «Блаженны милостивые, ибо они помилованы