«Толковать доктрину имеет право только папа, и если на уровне конфессий разночтения еще позволительны, то в отношении доктрины в целом о них не может быть и речи». Разберемся, что это за доктрина. Это учение Иисуса Христа, изложенное простым языком, так что поймет его даже малое дитя. Однако Церковь своим скрипучим голосом объявляет: нет, лишь папа может толковать это учение. Что за беда? Голос Истины громче и звонче, нежели голос Церкви. Истина восклицает: «Если не будете слушать Меня – а Я есть Слово Господне, изреченное устами пророков и самого Сына Божьего и доныне живое во всем сущем, – в прах обратятся ваши ничтожные сословия, ваши церкви, нетвердые в вере, ваши негодные философские течения, ваши секты с их вечными дрязгами! Ибо человечество ждет прихода Истинной Церкви Христовой. То будет единый Дом Славы Господа; Дом, откуда изгонят софистику, суеверие и суесловие, где останется только Господь в Чуде Христа и совершенство Его творения!» Друзья мои! Для этого Дома, столь нам всем необходимого, нет лучшего фундамента, чем католическая церковь – слово «католическая» [116] я использую в самом широком смысле, в значении «вселенская», отвечающая потребностям всех и каждого, и утверждаю, что РИМСКАЯ католическая церковь имеет в себе живой росток, который распустится во всем совершенстве красоты. Для этого Церковь должна отринуть помпезность, отказаться от сокровищ; она должна дорожить своей честью настолько, чтобы не впутываться в мирские, особенно в политические – дела; должна в прах раздавить предрассудки, идолопоклонство и фанатизм; должна всегда помнить о тщете повторений в молитвах [117]. Довольно цепляться за легенды и невежественные представления лишь потому, что они известны с давних времен! Пусть Церковь распахнет двери науке с ее каждодневными открытиями и достижениями, которые только подтверждают чудесное устройство Вселенной Господом Богом. Тогда Церковь имеет шансы еще долго служить опорой человечеству. Тогда она может поглотить буддизм и обратить в христианство все население Земли. «Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно»; пока Церковь смотрит на мир сквозь двояковыпуклые линзы очков, то же самое делать обречены и мы все. Вот, внимаем же мы, в своем кромешном цинизме богоотрицания, утверждению о том, что толковать доктрину нам, католикам, может только один человек, причем наставник этот дряхл, его телесные и интеллектуальные силы уже на исходе по причине почтенного возраста. Возникает вопрос: почему наставлять нас в заповедях Иисуса Христа – вечно молодого, поправшего смерть – избирают человека преклонных лет? Христос не сгибался под бременем телесной старости, а Его бессмертный дух, лишь на время заключенный в клетку тленного праха, был устремлен от древнего к новому! [118] Во всех других сферах руководят люди, находящиеся на пике физических и умственных сил, люди энергичные и предприимчивые. Но деликатнейшая, сложнейшая задача – возносить смятенную душу человеческую к высотам духа – поручается старику, который уже плетется к могиле. Именно он, говорят нам, и есть наш «непогрешимый» [119] учитель. Не правда ли, жуть берет? Ни на одном поприще не продвинуться тому, кто перешагнул шестидесятилетний рубеж, но глава Церкви может быть и старше; он зачастую едва ноги передвигает от дряхлости, однако же ему позволено называться представителем Христа, Который не ведал усталости в Своих делах, всем помогал, всех утешал; Которому не суждено было состариться! Впрочем, я уже довольно времени уделил этому нелепому явлению – одному из многих в Церкви; их не было бы, если б не злополучные двояковыпуклые линзы очков. Я подошел к финальной части разбираемого мною стиха; вот она: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» ЕСЛИ СВЕТ, КОТОРЫЙ В ТЕБЕ, ТЬМА, ТО КАКОВА ЖЕ ТЬМА? Друзья мои! Это – мое состояние, с двадцатилетнего возраста мой свет является тьмой. Недюжинные интеллектуальные способности, посредством которых я занял нынешнее фальшивое положение…
Верньо умолк, ибо среди слушателей заметил ропот. До сих пор все сидели не шевелясь, и жужжание единственной мухи, которая билась в витражное стекло, казалось громким, как звуки волынки. Выдержав многозначительную паузу, Верньо продолжал:
– Надеюсь, вы все четко расслышали мои слова! Фальшивое положение, говорю я; фальшивое положение! Повторю, дабы избегнуть недопонимания: мое положение фальшиво и всегда было таково. Я требовал веры от вас, но сам не веровал даже в половину того, о чем вещал; не веровал ни единой секунды! Я внушал вам правила жизни, которым сам даже не собирался следовать! Тем не менее я дерзко заявляю, что большинство прелатов ничуть не лучше меня. Образованные люди здесь, во Франции, – неважно, к духовенству они принадлежат или являются мирянами, – переживают сейчас непростое время. Их ясный и острый ум не позволяет им принимать догматы десятого [120] и двенадцатого веков [121].
Однако в этих интеллектуалах еще можно было бы сохранить веру в Бога и Вечную жизнь. Церковь же, увы, не поддержала оступившихся, не пожелала, надменная, измениться в соответствии с запросами Нового времени. Ватикан продолжал метать громы и молнии, привычные нашему слуху; в Америке они недавно произвели небольшое сотрясение воздуха, а по Франции в первозданном виде прокатилось вот это вот утверждение, насчет недопустимости дискуссий. Желаете знать, каков результат? Извольте: все интеллектуальные силы нашей страны ополчились против духовенства с его интригами и кознями, и всеми нами правят атеизм и материализм, ибо их адепты дерзки и за словом в карман не лезут. Даже дети – причем я говорю не о единичных случаях – находят забавной саму мысль, что Господь существует, смеются, когда им рассказывают о Распятии. В то же время порок и преступление, как оказывается на поверку, вполне позволительны и даже часто оправданны. Моральные рамки становятся все шире и шире; люди непрестанно требуют снисхождения к своим страстям; кажется, в этом неумолчном хоре участвует уже вся Франция. Суть же изложена известным персидским сибаритом по имени Омар Хайям, это он обратил к Господу следующие кощунственные слова:
Бесовским наущениям, хоть плачь,
Послушна плоть; негодный сей горлач
Расколоти, Творец, без сожалений!
Не хочешь? Значит, мир переиначь!
Вообразите, что комару вздумалось возвести собор, – продолжал Верньо, – и он потребовал изменения законов архитектуры, с тем чтобы великая задача стала по плечу ему, ничтожному. Закон есть Закон, нарушение влечет за собой кару. Закон пишется ради блага; если мы продолжаем тяготеть ко злу, Закон нас сокрушает. От пороков заводится плесень в теле и в душе, история знает немало примеров сего пагубного недуга.
