Наставник во Христе - Мария Корелли - Страница 48

намерена бежать от мосье маркиза с такой скоростью, словно украла его часы!

– Это лучшее решение, – произнесла Анжела, облегченно вздохнув. – Я рада, что ты его приняла.

Графиня Сильви встала и прошлась по мастерской, вся дыша нетерпением.

– Будь шанс, что его любовь не угаснет, едва вспыхнув, я бы осталась, – заговорила Сильви. – Я любила бы его преданно и страстно, и под моим влиянием он стал бы одним из самых выдающихся людей нашей эпохи. Способности у маркиза блестящие – но, увы, они дремлют. Фонтенель себя избаловал; целью жизни, забыв про амбиции, сделал потакание своим прихотям. Его любви – не только ко мне, а вообще к любой женщине – хватит на неделю, в лучшем случае – на месяц. Иными словами, темперамент у Фонтенеля такой же, как у прославленного Миродена. А меня любовь длиною в неделю и даже в месяц не устраивает. Я хочу быть любимой навек! Навек! – с жаром повторила Сильви и пояснила: – Так, как ты любима Флорианом.

Взор Анжелы затуманился сладостной печалью.

– Таких, как Флориан, очень мало на земле, – молвила она.

И снова Сильви смутилась. Целую минуту, пока она овладевала собой, в комнате царила тишина.

– Не поможешь ли ты мне преподать маркизу один урок? – наконец спросила Сильви.

– Охотно, если это в моих силах. Что нужно делать?

– Ничего особенного. Ах, это будет целый небольшой спектакль! Завтра суббота, а по субботам ты принимаешь. В твоей мастерской соберется весь Париж, во всяком случае, представители артистических кругов. Притом уже известно, что прибыл твой дядюшка-кардинал – значит, гостей будет больше, чем обычно. Я обещала Фонтенелю встречу в твоем доме. Я должна дать ему ответ…

– Ответ на что?

– На предложение.

– Предложение руки и сердца?

– Боже, нет! – Сильви улыбалась, но глаза выражали душевную боль. – Видишь ли, у Фонтенеля имеется особнячок в лесу Сен-Жермен – этакое гнездышко; так вот он хочет, чтобы я вошла туда хозяйкой… ясно, ЧТО он под этим разумеет! Негодяй, скажешь ты? Да, негодяй – вроде Миродена, который владеет роскошными апартаментами в Париже и селит в них по очереди своих театральных «наложниц». Ах, Анжела, не смотри так сурово! Я не собираюсь переезжать в сен-жерменский дом, я не собираюсь встречаться с Фонтенелем в твоей мастерской. Он-то явится – как всегда, неотразимый, он будет ждать меня. А я не приеду. От тебя требуется всего-навсего любезно принять маркиза Фонтенеля и в ходе светской беседы этак небрежно уронить: мол, графиня Эрменсштайн покинула Париж.

– Какая же в этом для тебя польза? – удивилась Анжела. – Разве ты не можешь написать ему письмо?

– Разумеется, могу, но… – Сильви отвернулась.

Анжела, повинуясь порыву, шагнула к ней и обняла ее за талию.

– У тебя слезы на глазах, Сильви, – молвила она. – Ты страдаешь из-за жестокосердия этого человека. Да, он жестокосерд! Ибо это гадко, оскорбительно и самонадеянно – зная, что ты его любишь, предлагать бесчестье. Это, наконец, просто варварство!

Сильви достала кружевной платочек, словно сотканный эльфами из тонкой паутинки, и осушила слезы.

– Я не назвала бы Фонтенеля жестокосердым, – возразила она. – Он просто мужчина. В Париже полно ему подобных. А что до моих слез, не обращай на них внимания – они ничего не значат. Сотни женщин приняли бы предложение маркиза, вот он и вообразил, что и я – такая же; что упаду в его объятия, словно спелый персик, едва он тронет ветку! По его мнению, я только притворяюсь целомудренной, и этот барьер он намерен взять с наскоку. Он называет меня прелестной проповедницей, но добавляет, что до сих пор ни одна проповедь не возымела на него действия! – Сильви усмехнулась. – Поистине, он неисправим! Но ты, ради меня, дашь ему понять, что на сей раз он ошибся. Ты ведь это сделаешь, Анжела? Ни словечка лжи моя просьба не подразумевает. Ты скажешь маркизу правду, ибо завтра утром я действительно покину Париж.

Сильви говорила теперь совершенно спокойно, ее сияющие глаза потемнели, тонкое лицо стало серьезным, почти меланхоличным.

– Дорогая Сильви! – Анжела чмокнула нежную щечку своей подруги. – Неужели ты неравнодушна к этому низкому человеку?

– Не знаю, – раздумчиво отвечала графиня. – Наверно, да. Но я презираю себя за это чувство! Впрочем, перемена климата и обстановки творит чудеса; быть может, толика чудес выпадет и на мою долю. Если я исчезну, Фонтенель мигом забудет меня и больше уже не затруднит свою особу мыслями обо мне.

– Ты не допускаешь сомнений на этот счет?

Сильви помолчала.

– Допускаю. Разве можно знать наверняка? До сих пор Фонтенелю уступали все женщины, которых он выбирал. Что ж, его ждет новый, небывалый опыт! – В мастерской зазвенел мелодичный смешок графини – словно льдинки рассыпались. – Едва ли после такого фиаско маркиз останется прежним.

– Кажется, я понимаю, – молвила Анжела. – Ты решила донести до этого светского льва следующий посыл: в женщине красота, ум и независимость вполне могут сочетаться с целомудрием, и такая женщина успешно противостоит многочисленным искушениям, ведя добродетельную жизнь. Я угадала?

– Да. Пусть маркиз уяснит, что не все женщины падки на лесть, не все идут на поводу у своей потребности быть любимыми. О, это сильнейшее из искушений, и как же трудно противиться ему, Анжела! Поистине, ничего не может быть труднее! Мне вспоминается Гретхен – та самая, из гётевского «Фауста»; презренная, она польстилась на ларец драгоценностей. На кучку блестящих побрякушек! [92] Я не переступила бы запретную черту даже ради самого крупного бриллианта, какой только есть на свете! Другое дело – любовь. Как это восхитительно – чувствовать, что для кого-то ты – единственная в мире. Я такого никогда не чувствовала – и никогда не почувствую.

С жалостью глядела Анжела на свою подругу. Как странно, думалось ей, что Сильви – прелестная, обворожительная Сильви, настоящая чаровница – тоскует по любви, в то время как она, Анжела Соврани, избрана судьбой, одарена счастьем – это ведь счастье, что безупречный Флориан Варильо любит ее и предан ей!

– Однако я, кажется, ударилась в трагизм! – воскликнула Сильви – к ней вернулась всегдашняя жизнерадостность. – Точнее, даже в мелодраматизм. Если продолжу в том же духе, мне будет впору статус примы, как его понимает великолепный Мироден. Что за честь! Прощай, Анжела. Я не скажу, куда отправляюсь завтра: не хочу, чтобы ты пятнала себя ложью, ведь Фонтенель вполне может спросить об этом. А так ты всего-навсего сообщишь ему, что я покинула Париж.

– Надеюсь, мы с тобой скоро увидимся? – уточнила Анжела. Держа Сильви за руки, она с тревогой заглядывала ей в лицо.

– Да, очень скоро; в любом случае