На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун - Страница 16

коммунизме, сжато в этом обвинении Талмона. Грехи континентальной традиции включают доктринерство, рационализм и преднамеренное навязывание плана и коллективной цели, что вместе подавляет органицизм, спонтанное развитие, традицию и индивидуальную свободу. Однако главный грех континентальной традиции — это ее поклонение народному суверенитету, концепции, которая, как и общество, по словам Хайека, является опасной «бессмыслицей».

Народный суверенитет угрожает индивидуальной свободе, дает право неограниченному правительству и наделяет верховенством именно ту сферу, которую необходимо обуздать, — политическое. Он позволяет законодательной власти выходить из-под контроля, выходя за рамки своей задачи по формулированию универсальных правил справедливости, что неизбежно расширяет полномочия административного государства. Под сенью народного суверенитета законодательные органы считают своим мандатом продвижение «общественного интереса». Эта преданность общественному интересу (еще одна «бессмысленная концепция», по мнению Хайека) одновременно раздувает государство и делает взятки и сделки повседневной частью законодательной культуры. Так предполагаемый символ демократии, выборный законодательный орган, превращается в свою противоположность, управляя в интересах особых групп и коррупции. Наконец, по мере того как законодательная практика, выходящая за рамки установления универсальных правил, расширяет государственную власть и ограничивает свободу, сама справедливость приходит в замешательство. Мы ошибочно называем «справедливым», говорит Хайек, все, что делают законодатели, или то, что, как мы думаем, они должны делать, вместо того чтобы сохранять этот термин для того, что древние греки называли isonomía, «равный закон для всех».

Такова лавина, порождаемая народным суверенитетом: она освобождает законодательную власть от ограничений и справедливости, непрерывно расширяет государственную власть и выпускает на волю коррумпирующие интересы и практики в правительстве. Чтобы предотвратить эту катастрофу, Хайек наложил бы радикальные ограничения на политическое, прежде всего лишив либеральную демократию суверенитета как такового. Заблуждение народного суверенитета, пишет он, «заключается не в вере, что любая существующая власть должна находиться в руках народа и что их желания должны выражаться решениями большинства, а в вере, что этот конечный источник власти должен быть неограниченным, то есть в самой идее суверенитета». Суверенитет, по своей природе неограниченный, совершенно несовместим с ограниченным правительством и «низвержением политики», которые оба необходимы для процветающего экономического и морального порядка. Более того, сама идея суверенитета основана на «ложной конструктивистской интерпретации формирования человеческих институтов, которая пытается возвести их всех к изначальному проектировщику или какому-либо иному преднамеренному акту воли». Таким образом, Хайек соглашается со Шмиттом, что суверенитет — это секуляризированная теологическая концепция, но, в отличие от Шмитта, считает суверенитет ложным и опасным именно потому, что он теологичен. Для Хайека политические институты возникают не из актов воли, а из «существования среди народа определенных мнений о том, что правильно и что неправильно». Он добавляет: «Поскольку вся власть покоится на существующих ранее мнениях и будет длиться лишь до тех пор, пока эти мнения преобладают, не существует реального личного источника этой власти и никакой преднамеренной воли, которая ее создала. Концепция суверенитета покоится на вводящей в заблуждение логической конструкции».

Иными словами, для Хайека творческая способность и творческая сила всегда возникают снизу и делают это органично, спонтанно и аутентично. Сдерживание и подавление этой способности и силы — сдерживание и подавление, которые он считает сущностью политического, — исходят сверху и являются искусственными, но им опасно поклоняются как созидательным. (Здесь Хайек ведет войну с Гоббсом.) Суверенитет является теологическим, потому что он постулирует творение сверху, будь то Бог, король или государство. Поэтому Хайек возлагает на эту концепцию ответственность за заблуждение, что общества должны формироваться политическим, за постоянно расширяющееся государство, являющееся результатом этого заблуждения, и, прежде всего, за безумный демократический идеал власти народа. Суверенитет, отождествленный с народом и помещенный в демократическое государство, будет стремиться стать реальностью.

Хайек выстраивает свой тезис о роковом месте суверенитета в современных демократических государствах посредством критического пересмотра вигской истории. Понятие политического суверенитета, пишет он, не существовало на Западе «до появления абсолютизма в шестнадцатом веке». Свергая монархов, демократы переняли этот абсолютизм для правительства, якобы представляющего народ. Таким образом, народное согласие, которое должно было быть сдерживающим фактором для политической власти, вместо этого «стало рассматриваться как единственный источник власти». Результатом стала неограниченная политическая власть, «впервые наделенная аурой легитимности», легитимности, извращенно обеспеченной демократией.

Чтобы было ясно, Хайек не говорит, что абсолютизм или суверенитет присущи демократии. Скорее, его мысль заключается в том, что исторически на Западе демократия некритически унаследовала эти принципы от своего предшественника, чему способствовала сказка о том, что народный суверенитет означает, что «народ действует сообща … и что это морально предпочтительнее, чем отдельные действия индивидов». Хайек развенчивает обе части этой сказки своим утверждением, что фикция народного суверенитета служит лишь для того, чтобы помазать абсолютизм демократической легитимностью. Другими словами, демократия, привязанная к народному суверенитету, «еще не отсекла голову королю» в политической теории или практике и, следовательно, не реализует обещанную ею свободу.

Шаг к лишению демократии народного суверенитета может навести на мысль, что Хайек последует за Фридменом в прямом сведении демократии к либерализму. Однако в «Конституции свободы» он делает нечто иное. Хайек резко отличает либерализм от демократии, утверждая, что единственный принцип, который они разделяют, — это равенство перед законом. Помимо этого, «либерализм — это учение о том, каким должен быть закон, демократия — учение о способе определения того, каким будет закон». Демократия — это «метод правления, а именно правило большинства», в то время как либерализм «касается масштабов и цели правительства». Он цитирует Ортегу-и-Гассета в сноске: «Демократия отвечает на вопрос: „Кто должен осуществлять публичную власть?“ Либерализм спрашивает: „Независимо от того, кто осуществляет публичную власть, каковы должны быть ее пределы?“»

Однако, помимо простого их различения, Хайек выявляет серьезные противоречия между либерализмом и демократией. Либерализм, говорит он, озабочен «ограничением принудительных полномочий любого правительства», тогда как демократия ограничивает правительство только согласно мнению большинства. Либерализм привержен определенной форме правления, в то время как демократия привержена народу. Либерализм «принимает правило большинства как метод принятия решений, но не как авторитет в отношении того, каким должно быть решение». Для демократа «тот факт, что большинство чего-то хочет, является достаточным основанием считать это хорошим». Но не для либерала.

Прежде всего, утверждает Хайек, у демократии и либерализма радикально разные противоположности. Противоположность демократии — авторитаризм, концентрированная, но не обязательно неограниченная политическая власть. Противоположность либерализма — тоталитаризм, полный контроль над каждым аспектом жизни. Это делает авторитаризм совместимым с либеральным обществом — свободой, традиционной моралью, защищенной частной сферой. А тоталитаризм может быть создан и управляем демократическими большинствами. Если и тоталитарная демократия, и авторитарный либерализм являются логическими