На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун - Страница 12

удовлетворения, а не для действия, поступков и бессмертия. Для Хайека общество — продукт самонадеянных благодетелей, рационалистов и деспотов, тех, кто стремится спроектировать и направлять общество, вместо того чтобы чтить свободу и традицию, позволяющие его спонтанному порядку и эволюции. Арендт хочет спасти политическую жизнь от вторжения тел и потребностей, экономики и бихевиоризма, что далеко от желания Хайека спасти рынки и мораль от схем социальной справедливости. Арендт идеализирует осмысленное действие в публичной сфере; Хайек идеализирует морально дисциплинированных индивидов, пестующих свои собственные интересы. Арендт беспокоится, что свобода утеряна для поведения; Хайек беспокоится об ее ограничении государственной властью и растворении в политических культурах зависимости. Для Хайека социальное — это токсичная фикция, оживляющая свободоразрушающего монстра вторгающегося государства. Для Арендт социальное само по себе является поглощающей силой, которую Ханна Питкин сравнивает с фигурой «злого монстра … стремящегося ослабить, поглотить и в конечном счете уничтожить нас, пожирающего нашу отчетливую индивидуальность и превращающего нас в роботов, механически служащих его целям».

И тем не менее, при всех их различиях, есть нечто, связывающее ненависть к социальному, которую разделяют Арендт и Хайек, нечто помимо их чуткости к возникновению фашизма из проектов национального социализма и репрессивных государственных режимов из пролетарских революций. И Арендт, и Хайек презирают государства, посвятившие себя обеспечению человеческих потребностей, и презирают политическую жизнь, включая демократию, обращенную к человеческому благосостоянию. Оба страшатся завоевания или оккупации политического требованиями кишащих масс, требований, которые они рассматривают как угрожающие свободе и даже цивилизации. Прежде всего, оба отвергают левое критическое понимание социального как важнейшей современной сферы эмансипации, справедливости и демократии. Для обоих свобода встречает свою смерть с возвышением социального. Социальная демократия и государственный коммунизм, таким образом, являются лишь точками на спектре того, что Токвиль назвал «регулируемым, мягким и мирным рабством», проистекающим из административного этатизма, обслуживающего нужды и формирующего цели народа. Хотя Хайек утверждает онтологический индивидуализм и либеральный приватизм, а Арендт мечтает о гражданах, «действующих сообща», чтобы создать общий мир, они, тем не менее, разделяют убеждение, что социальный вопрос захватил современную политическую жизнь, а общество захватило индивида. Свобода заключается в демонизации и, в конечном счете, в покорении социального. Общество должно быть демонтировано.

Утрата политического воображаемого и социального

Эта глава началась с размышлений о социальном как основе демократии, о центральности равенства для любой концепции и практики демократической политики и о том, почему социальная справедливость важна для порождения и защиты демократических практик и институтов. Она завершается размышлением о том, почему социальное важно для порождения и защиты демократического воображаемого.

В «Земле и море» Карл Шмитт пишет: «Каждый порядок человеческих дел материализуется также и в пространственном порядке. Следовательно, революции в человеческих обществах всегда также включают изменение наших представлений о пространстве». Шмитт развивает эту мысль иначе в «Номосе Земли», где говорит: «Каждая новая эпоха и каждый новый период в сосуществовании народов … и силовых образований любого рода основываются на новых пространственных делениях, новых ограничениях и новых пространственных порядках земли». В обоих текстах Шмитт имеет в виду физическое, геополитическое пространство — аннексии, разделы, потерю береговых линий или даже распад наций или создание новых — те виды реорганизации, которые часто провоцируют войны и следуют за ними. Однако его точка зрения применима к небуквальной и даже детерриториализированной пространственности, такой как неолиберальный демонтаж и распад социального.

Шмитт напоминает нам, что пространство — это не просто архитектура власти, но и сцена политического воображения и имагинарного. Человеческие упорядочивания пространства и значения, приписываемые этим упорядочиваниям, формируют наши концептуализации того, кто и что мы есть, особенно в жизни с другими. Эти упорядочивания могут выдвигать на первый план полушария или топографические черты: нация теряет свое море в послевоенных урегулированиях, плотина превращает реку в озеро, район рассекается строительством шоссе или стены. Но они также включают обозначения публичного и частного пространства, расового пространства и так далее. Мы знаем это по протестам, от Литл-Рока до парка Гези, от приватизации общественных земель до борьбы с джентрификацией и платными общественными туалетами. Мы не просто живем на размеченных территориях, но и развиваем политические имагинарные общего (или его отсутствия) из пространственной семиотики.

Александр Зомек выводит второе понимание из «Земли и моря» Шмитта. Это связь, которую Шмитт устанавливает между пространственными порядками и эсхатологическими взглядами. Зомек пишет: «Шмитт заставляет нас осознать … что изменения пространственного порядка также затрагивают … пространственное измерение, вдоль которого мы воображаем возникновение лучших миров в будущем». Проще говоря, мы представляем возможные будущие миры, исходя из пространственных порядков нашего настоящего и в их терминах, особенно в терминах их разделений и координат. Это понимание значимо при рассмотрении последствий демонтажа общества и создания на его месте раздутой сферы традиционной морали и расширенной операции рынков.

Поскольку социальное исчезает из наших идей, речи и опыта, оно исчезает из наших видений будущего, как утопических, так и антиутопических. Мы представляем авторитарные националистические будущие, виртуально-сетевые будущие, технократические будущие, анархистские будущие, транснациональные космополитические будущие и фашистские будущие. Мы говорим расплывчатыми терминами о «множестве» или «общем», без конкретной демократизации сил, которые они в себе несут и которыми должны были бы управлять. Ни одно из этих видений не ставит целью изобрести возможности XXI века для демократического правления, достигнутого и поддерживаемого отчасти через демократизацию социальной власти. Ни одно не работает в поле социальной власти, даже если такая власть продолжает порождать господство, стратификацию, эксплуатацию, исключение и унижение. И ни одно не собирает нас как общество для совместного обсуждения и управления обществом. Конкретная терминология может меняться — «социальное» и «общество» едва ли единственные термины, способные охватить эти силы и это собирание. Однако что-то должно их приблизительно обозначать, чтобы построить политическое равенство, требуемое демократическими устремлениями. Признаком триумфа неолиберальной логики является то, что в последние десятилетия грамматика социального, включая его важность для демократии, в основном исчезла из левых (и не только правых) видений будущего. В Соединенных Штатах движение «Захвати Уолл-стрит», возможно, заслуживает похвалы за возвращение этой темы в публичный дискурс. Совсем недавно новые представления о социализме и такие проекты, как «Зеленый новый курс», были мобилизованы, чтобы призвать к политическому управлению социальным благосостоянием в широком смысле. Однако связь социального с демократическим правлением по-прежнему остается разорванной и отсутствует в этих важных дискурсах восстания против стремления неолиберализма покорить общество и социальное.

Глава 2. Политику необходимо низвергнуть!