Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер - Страница 23

уколам в глаза. Нет, им это совсем не нравится.

Ожоги работают всегда, но их действие переоценивают. Если нервные клетки под кожей отмирают слишком быстро, можно прижигать горелкой, пока соответствующая часть тела не отвалится - клиент этого уже не почувствует.

Так что нужно учитывать множество факторов, чтобы даритель боли добился успеха. Это искусство, в котором есть даже нечто поэтичное. Испытание, наблюдение, адаптация. Если психика жертвы ломается слишком рано или слишком поздно - все усилия напрасны. Равно как и если она осознает свою неизбежную смерть как свершившийся факт. За долгие годы моей работы я приобрел любой мыслимый опыт. Мои услуги представляли собой тонко настроенные симфонии боли, индивидуальные и всегда столь же успешные для моих клиентов, как того желали и заказывали. Я соединял отчасти древние техники с новыми элементами и открывал до сих пор неизвестные грани физической боли. Вдохновленный трюками из Азии и Южной Америки, я разработал методы, применение которых впечатляло любого знатока в этой сфере.

Можно смело сказать, что я был лучшим. Я стоял на пике того, чего можно было достичь в моей профессии. И именно здесь началась моя дилемма. Когда достиг всего - когда все становится лишь повторением того, что ты уже делал, - тогда даже это чудесное занятие становится скучным и тривиальным. А если ты больше не на сто процентов мотивирован на работе, это чувствуют и жертвы. Ты теряешь достоверность. Кому же хочется, чтобы его замучил до смерти тот, кто явно не испытывает интереса к этой работе?

Итак, я оказался в кризисе смысла, слишком много пил, и во второй раз в жизни отклонил заказ. В первый раз, много лет назад, потому что лежал с тяжелым гриппом, и на этот раз я тоже сослался на плохое самочувствие.

Должно же было быть что-то большее, чем это однообразие, эта вечная монотонность с одним и тем же исходом. Меня больше не приводил в экстаз ни один искаженный болью крик, ни одна конвульсивная судорога, ни одно выдохнутое в мольбе слово, и даже посмертные спазмы моих клиентов, которые я так ценил раньше, больше не вызывали у меня восторга. Я любил свою профессию и черпал из нее силы. Ведь это было также и призвание, и все это, казалось, осталось позади. Где теперь найти удовлетворение, как мне заткнуть эту черную дыру внутри себя, которая заставляла мою душу так страдать?

Что этот вопрос одновременно содержал и ответ, я понял чуть позже. Движимый внутренним беспокойством, я взял за привычку прогуливаться по пешеходной зоне моего города. Я любил наблюдать за всеми этими людьми и представлять, как они переопределяли бы свое восприятие боли в моей мастерской. Я крайне эмпатичен, и у большинства мне действительно удается точно предсказать их поведение под моими ножами, клиньями, пламенем и химикатами. Но теперь эти картины больше не восхищали меня. Они стали избитыми и заурядными.

До того самого момента, когда я случайно услышал, как плачущий мальчик, стоя у витрины зоомагазина за руку с матерью, закричал на нее, что Туффи умер. Нельзя купить нового Туффи.

О, какая боль была в этом голосе. Такая чистая, детская и ангельская боль. Не сравнимая с жалким нытьем, которое я был вынужден слушать обычно. Это жалкое скуление не шло ни в какое сравнение с хрустально чистой болью, этой истинной болью маленького мальчика. Что бы там ни было за "Туффи" - наверное, какая-то зверушка.

Во мне распахнулась внутренняя дверь, за которой я обнаружил целый космос новых вызовов. Как я мог все эти годы быть настолько слепым среди сотен замученных до смерти людей? Что тело, душа и разум неразрывно составляют человеческое единство - это любой дурак знает со школы. Я заблудился в телесном. Соматическая боль - вот все, что я до сих пор дарил.

Теперь должно было стать иначе, и я уже знал, как докажу свои теории.

Была одна неприметная домохозяйка около сорока лет, которой я до сих пор почти не замечал. Она жила в симпатичном собственном доме по соседству со мной, и я вспомнил, что видел ее несколько раз, когда она играла в саду с кошкой. Кошка была обычной, домашней, носила красный ошейник с бубенчиком, и поскольку этот звон меня почему-то раздражал, я вспомнил о ее существовании. Я заставил себя подумать и сумел снова развернуть сцену на своем внутреннем экране:

- Кис-кис-кис.

Голос щуплой женщины. Длинные каштановые волосы, заплетенные, как у Пеппи Длинныйчулок, в две косички, торчащие в стороны от головы. Я находил эту прическу для женщины ее возраста довольно некрасивой, но ей это как-то шло. Она была просто не совсем "нормальной".

- Иди сюда, Петерле, иди к мамочке, кис-кис-кис.

Женщина легла на спину, прямо посреди свежескошенного газона. Черно-белый полосатый кот прижался к ней, ластясь, и в конце концов улегся у нее на животе, где она с самоотдачей гладила и чесала его.

Для начала мне было достаточно соседки.

Кот был на свободном выгуле, и я поймал его, как только он ступил на мою территорию. Теперь оставалось ждать.

Вскоре женщина хватилась кота и повсюду расклеила на деревьях собственноручно нарисованные объявления. Она обзвонила соседей, и так добралась и до моего дома, который стоял чуть поодаль от улицы и был скрыт несколькими елями. Моя мастерская боли находилась в подвале. Но туда я не хотел приводить женщину, представившуюся как Мартина Брюннинг, для участия в этом первом эксперименте. Обстановка могла бы вызвать у нее слишком много страха. А если она будет слишком бояться за себя, это наверняка исказит результат. Поэтому я решил подарить ей новую боль на кухне. Ее было легче отмыть, чем, скажем, мою гостиную со светлым ковром.

Заманить ее в дом было легко. Мне нужно было только сказать, что я постоянно видел ее Петерле в саду, последний раз всего четверть часа назад. Она может сама посмотреть, действительно ли это он резвится среди моих деревьев. При этом я сердечно улыбнулся. Раскрасневшись, она пошла за мной, и мы сели за обеденный стол в моей просторной кухне. Отсюда она могла видеть весь сад за домом и высматривать своего Петерле, который, разумеется, сидел в картонной коробке в подвале и готовился к своему большому выходу.

Фрау Брюннинг не совсем понимала, в каком положении оказалась, когда я внезапно стянул ей руки кабельными стяжками, а затем примотал широким скотчем к кухонному стулу. Все произошло на удивление тихо, и вот она сидела и таращила на меня