Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова - Страница 80

вами лучше чтим память наших близких. Что бы вы ни говорили, мой отец был хороший человек и уж точно не хотел бы, чтобы его любимая внучка страдала за него.

Бабушка подняла рюмку:

— Не чокаясь.

Помолчали.

— Закусывайте, пожалуйста, — сказала Мельникова и заплакала.

Бабушка встала и обняла ее:

— Ничего, все образуется. Поживем еще… Не гарантирую, что в мире и согласии, ну да ведь худой мир лучше доброй ссоры.

* * *

Открыв глаза утром, Ирина испугалась, что проспала, так в комнате было светло, но это всего лишь выпал первый снег. Он лег, по-зимнему густой и пушистый, укрыл еще зеленую траву и охру опавших листьев, украсил почти облетевшие деревья белой тесьмой и, казалось, обосновался надолго, но к полудню испарился под солнцем, исчез без следа, не оставив по себе даже луж, и снова наступила осень. Но Володя успел слепить снеговика, а Женя — впервые удивиться тому, как стремительно меняется мир.

Мама с утра была в своем шахматном клубе, приехала только после обеда, и они вместе с Ириной стали поджидать Гортензию Андреевну.

Та приехала в четвертом часу, непривычно шикарная в струящемся платье синего шелка, подчеркивающем статную подтянутую фигуру, и в новой прическе стиля барокко.

— Ничего себе, — только и сумел сказать Кирилл, сняв с нее пальто.

— Из загса прямо сюда, не теряя ни минуты, — воскликнула Гортензия Андреевна, целуя воздух возле маминых щек, — сейчас все расскажу, только предупреждаю сразу — я слегка навеселе.

Рассмеявшись, она прошла на кухню, где мама сразу надела на нее чистый фартук, чтобы не испортить платье.

— Давайте я дам вам что-нибудь свое, — засуетилась Ирина.

— О, нет, нет! — Гортензия Андреевна снова засмеялась, — шелка снаружи, шампанское внутри, хочу немного еще продлить эти прекрасные мгновения.

Мама принесла из бельевого шкафа большое махровое полотенце и молча постелила Гортензии Андреевне на коленки.

— Как я люблю свадьбы, боже мой, — учительница мечтательно улыбнулась, — так хорошо, когда люди счастливы! А сегодня прямо что-то особенное было. Жених-красавец, даже я бы сказала красотун! В парадной форме, пуговицы блестят, кортик на месте, ботинки сверкают, ух! Само совершенство, короче говоря! Невеста, та попроще, конечно, особенно рядом с ним. Была бы я злобная старая дева, так сказала бы ни кожи, ни рожи, а поскольку я не такая, то назову ее обаятельной девушкой с неброской внешностью. Впрочем, вы сами знаете, что в таких-то всегда и влюбляются красавцы!

— А родственники как себя вели? — перешла мама к главной теме.

Гортензия Андреевна пожала плечами:

— Во всяком случае, не сорвали церемонию, что для них уже большое достижение. С другой стороны, оскорбленное достоинство изображала из себя только маман невесты, а Нинель просто светилась от счастья, так же, как и наш дорогой полковник. Все у них будет хорошо, тем более что свадьба состоялась несколько, как бы помягче сказать, постфактум.

— В смысле? — не понял Кирилл.

— В смысле, что собирать Нинели от учителей района на рождение внука мне придется чуть раньше, чем через девять месяцев.

Мама вопросительно взглянула на Гортензию Андреевну и ладонью обрисовала перед собой живот.

— Нет, нет, этого еще не видно. Но личико уже такое, знаете… Губы припухшие слегка, глазки…

— Может, девочка плакала от волнения.

— Или надежный метод дедукции подскажет нам, что дело вряд ли так быстро дошло бы до загса, если бы не беременность.

Мама с Ириной переглянулись:

— Да уж, когда дочке грозит опасность стать матерью-одиночкой, тут обо всем забудешь, — вздохнула мама.

Кирилл улыбнулся:

— Или, проще сказать, жизнь сметает плотины прошлого своим могучим потоком.

— Но забывать тоже нельзя, — тихо сказала мама.

Они очень хорошо посидели, как бы продолжая праздновать свадьбу Димы и Зои, а когда наступил вечер, удивительно теплый и светлый, как чай с лимоном, Кирилл с Ириной взяли младших детей и поехали провожать Гортензию Андреевну и маму.

Троллейбус оказался почти пустым, только в первом ряду сидел парень в старомодном драповом пальто.

Старый троллейбус тяжело вздыхал тормозами на остановках, а в пути поскрипывал и похрипывал, как древний дракон. Володя приклеился к окошку, и Женя на руках у Кирилла с любопытством глядел по сторонам.

— О, смотрите-ка! — вдруг воскликнула Гортензия Андреевна, указывая в окно. — Кого мы видим!

Все, включая парня в пальто, прильнули к окошку и увидели только пустую площадь.

— Ну как же! Товарищ Киров!

Фонари горели слабо, и фигура вождя едва выступала из тени. Отчетливо видно было только руку, застывшую в мягком приветственном жесте, а лицо совершенно терялось в темноте.

— Бедный парень, — вздохнула Гортензия Андреевна, — вот не хотела говорить, но раз уж мы здесь, то по пьяни, пожалуй, расскажу.

Она понизила голос, и мама с Ириной продвинулись к ней поближе.

— В конце сорок второго я готовилась к отправке на фронт, — сказала учительница, — и знаете, не то чтобы прямо боялась, но все равно было как-то не по себе. Непонятно как-то. Все будет, а меня не будет, неужели такое возможно? Я почти не сомневалась, что меня убьют. В общем, чувствовала примерно то, что теперь называется «мандраж». И тут мне попался номер журнала «Звезда» со стихотворением Вадима Шефнера «Памятник Кирову». Несколько строк до сих пор помню наизусть:

Не тенью и не символом бесплотным, А — как живой — лицом к лицу с судьбой, Упорный, грозный и бесповоротный, Он нас ведет в большой и трудный бой. Покуда вражья сила не разбита, На площади пустует пьедестал, — Как будто Киров сам сошел с гранита, Когда для нас тяжелый час настал.

Закончив читать, Гортензия Андреевна мягко улыбнулась и взглянула будто сквозь них, куда-то далеко в свою