Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дм - Страница 52

ответ только что-то промычал. А я тихонько про себя злорадно порадовался. Значит, давление поднялось.

– Сколько? – абсолютно игнорируя причитания женщины, спросил я у Наташи.

– Восемьдесят на сорок.

– Отлично.

В этот момент пронзительно зазвонил домофон. Запустив бригаду реанимации, я благополучно передал пациента, и мы, собрав свои многочисленные сумки, с облегчением спустились в машину.

– Это у него такой классический панкреонекроз? – устало спросила Наташа, пока я заполнял карту вызова.

– Угу, – коротко кивнул я.

Там вообще была катастрофа, хотелось добавить мне. Острый панкреатит – вообще вещь страшная. Сильнейшая боль, многократная рвота… Не дай бог кому-то испытать это. А панкреонекроз – это все шансы не выйти из реанимации. Особенно такой запущенный, как у мужчины.

Что происходит при панкреатите? Воспаляется поджелудочная железа. Это может произойти по разным причинам, например, камень из желчного пузыря вышел и перекрыл общий проток. Но чаще нарушение в работе поджелудочной железы наступает из-за алкоголя и неправильного питания.

Происходит застой ферментов поджелудочной железы, и она, грубо говоря, начинает переваривать саму себя. Происходит разрушение самой железы, сосудов и близлежащих тканей и органов. К этому присоединяется действие других активных веществ вроде гистамина, серотонина, брадикинина. Это приводит к «протеканию» сосудов. Плазма выходит за их пределы, кровь сгущается, появляются сначала микротромбы, а затем и более крупные. Это приводит не только к некрозу из-за разрушающего действия агрессивных ферментов железы, но и гипоксическому некрозу из-за неполучения клетками кислорода и невыведения продуктов обмена. Это ускоряет процесс разрушения. Все это дело приводит к появлению в брюшной полости ферментов, они начинают переваривать все окружающие органы: желудок, кишечник… Если ситуация запущена, то разрушение кишечника приведет к попаданию непереваренной пищи или естественных испражнений в брюшную полость, и неинфекционный перитонит осложнится еще и инфекцией. Вся эта дрянь может попасть в кровоток, сначала в печень, затем в легкие, почки, сердце, мозг… Может начаться внутрисосудистое свертывание крови (ДВС-синдром[12]), и тогда тромбы тоже улетят по всему организму… Заканчивается это плачевно.

– Какие у него шансы? – уже сонным голосом задала вопрос Наташа.

Я на мгновение вынырнул из своих мыслей и честно ответил:

– Да черт его знает. Зависит от того, как долго он лежал, насколько там все разрушилось… На этот вопрос тебе скорее хирурги ответят или реаниматологи. Не знаю.

Я закрыл вызов и отзвонился. Ответил все тот же Евгений Олегович.

– Ну что, спасли?

– Как минимум, передали живого, – мрачно ответил я.

– Ну и хорошо. Вы ужинали?

– Нет.

– Тогда чего стоите? Быстро пополняться.

– Окей.

Я отключился, откинулся на спинку сиденья и кивнул водителю.

– На станцию.

– Ну наконец-то… – проворчал водитель, и мы тронулись в ее сторону.

Надо ли говорить, что мы до нее не доехали и получили новый вызов? Ужин был почти в три часа ночи. И холодным…

Глава 27

Народная медицина

На улице нещадно мела метель. Плотная пелена снега превратила мир в белый шум. Мы с Викой, моей сегодняшней напарницей, сидели в столовой и пили чай. Вика лениво размешивала ложкой сахар, нарушая тишину редкими ударами металла о керамику. В сонной тишине станции этот звук казался оглушительным. А мне вспомнилась одна поездка в США. Точнее, один из полетов.

Мы возвращались домой и вылетали из Нью-Йорка. Прямой ночной рейс. Ничто не предвещало проблем. Как обычно, я сел на свое место и отрубился в надежде, что открою глаза только в Москве.

Это была моя суперспособность: независимо от продолжительности рейса я всегда спал. Так вот, уснул. Проснулся и увидел странную сцену: мы стоим в каком-то ангаре, у меня перед носом винты от самолетов. Ладно, мало ли что. Снова закрыл глаза. Через час открыл – все тот же ангар и ничего не поменялось. Огляделся, вижу, что пассажиры сидят спокойно, значит, все нормально. Снова закрыл глаза, но в этот раз меня разбудил голос пилота. Он невозмутимо пояснял ситуацию: так и так, у нас подозрение, что в одном из двигателей небольшая неполадка. Но на Нью-Йорк надвигается снежный шторм, и если мы сейчас не вылетим, то неизвестно, когда будет следующий рейс – аэропорт закрывается, поэтому пилоты после долгих консультаций приняли решение вылетать с предполагаемой неполадкой (что конкретно за неполадка, не знаю – мой уровень английского был не настолько хорошим, чтобы разбираться в тонкостях авиастроения). Поэтому все, кто боится, могут покинуть борт, вас посадят на следующий рейс 31 декабря. Да, забыл сказать, что на календаре было 30-е число. Несколько американцев вышли, но все русские остались – встречать Новый год в аэропорту или в отеле никто не изъявил желания. Честно говоря, у меня это вызвало сильное удивление: самолет не может совершить рейс, даже если крышка от мусорного ведра сломана. А тут такой риск. Возможно, я что-то не так перевел или не так понял. Ладно. Лететь можно, значит, пилот понимает, что делает. И вот, мы взлетаем… Нет, ничего такого не было. Мы спокойно долетели до Москвы, где нас ждал сюрприз: самолет начал заходить на посадку, вошел в облака… Смотрю в иллюминатор – там белый шум, ничего не видно. Перевожу взгляд на экран в изголовье. Три тысячи метров. Две тысячи. Тысяча… А за иллюминатором все та же белая мгла. Мы спускаемся вслепую. 600 метров. 500. 400. За бортом белое безмолвие. 100. 50… Бах! Сели. За иллюминатором снежный шторм, ничего не видно, и пилот действительно садился вслепую. Тогда я оценил мастерство капитана в полной мере…

Вот и сейчас, я смотрел в окно, а там мир растворился в снегу… Ехать куда-то на вызов совершенно не хотелось. Как и превращаться в снежную бабу.

– Двадцатая бригада, на вызов! – селектор внезапно ожил, не оставляя шанса погреться еще немного. Улица ждала. Снег хорош, когда ты сидишь и смотришь на него из теплого помещения с чашкой чая. Но стоит выйти на улицу… Кажется, что очутился в девятом круге Ада и где-то тут рядом озеро Коцит. Ненавижу зиму.

– Что там? – тихо спросила Вика, нервно затягивая молнию на куртке.

– Женщина, тридцать лет, рвота. В комментарии: после родов, – я выключил планшет и тяжко вздохнул.

Беременные, роженицы, молодые мамы… Мина замедленного действия. Никогда не знаешь, что там и что с ними делать, кроме как погрузить в машину, отвезти и молиться, чтобы там не было ничего страшного.

Ехать предстояло в частный сектор. Машина отчаянно пыталась справляться со снежными заносами и внезапно выросшими сугробами. Ее то и дело заносило, крутило, а когда заехали в частный сектор, то она уже пыталась застрять в снегу и отчаянно