Мельница ангелов - Андреас Грубер - Страница 21

На столах между ними громоздились лоскуты ткани, шпатели, стеклянные банки, палитры и кисти самых разных размеров.

Хогарт вспомнил, что Мадлен говорила ему в галерее.

— Ты сказала, что чувствуешь себя как рыба, выброшенная на берег?

— Ты это запомнил?

— Феноменальная память. — Он с улыбкой постучал себя пальцем по виску, глядя на пять мольбертов в комнате. В глубине у стены стояло еще несколько картин. — Не очень похоже на творческий кризис.

— За исключением одной работы здесь только наброски, эскизы и фрагменты, — вздохнула она.

— У тебя есть талант; однажды ты их закончишь.

— Талант проявляется в замысле, — поправила Мадлен, — а искусство — в исполнении. — Она говорила уже не так уверенно, как несколько часов назад в галерее. Казалось, ее маска постепенно осыпается, и под ней проступает настоящая Мадлен.

— Что мешает тебе закончить картины?

— Художник никогда не борется со своим произведением, а с тем, что мешает ему его закончить. — Она отвернулась. — Оставим это.

На холсте, натянутом на раме рядом с Хогартом, был изображен деформированный плод человеческого ребенка. Хотя Хогарт едва мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже он понимал, что картина закончена лишь наполовину и что для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и альтернативные техники. Картины были светлее, красочнее и написаны точнее, но при этом куда более мрачные и зловещие, чем все, что он видел у нее прежде.

— Это совсем не похоже на твои прежние картины — разве что красками напоминает современную живопись твоей сестры.

— Что еще за «современная живопись»? — резко бросила она. — Есть современные галстуки, современные туфли, современные платья, но искусство никогда не подчиняется моде. Искусство рождается здесь. — Она мягко взяла руку Хогарта и коснулась его пальцами своего виска. — Моя сестра в этом ничего не понимает.

— Но она все-таки изучала искусство, — заметил Хогарт.

— Да, верно, — огрызнулась Мадлен. — Она с отличием окончила Академию изящных искусств, а я бросила учебу после четвертого семестра.

Она на мгновение подняла взгляд к потолку, а затем рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательском доме. Формально она была дочерью владельца, но на деле оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец при всех клиентах и знакомых неизменно называл успешной художницей.

В конце концов Мадлен это надоело — она уволилась и начала самостоятельную жизнь как свободная художница. Разумеется, отец ее не понимал: в его глазах она оставалась неудачницей, бросившей учебу. Когда-то он, вероятно, рассчитывал, что она продолжит его дело в издательстве, но ее решение идти своим путем все изменило.

Без единого цента помощи от отца Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и социальное пособие. Ее заявки на гранты чаще всего отклоняли, но она все равно каждый месяц рассылала свои стандартные письма — ведь ей нужно было на что-то жить. Время от времени ее приглашали различные организации или знакомые коллеги из бывшего Восточного блока, где она проводила курсы в обмен на жилье и питание. После смерти родителей ее выставки в галереях Вены, Праги и Будапешта стали приносить хоть какой-то доход, так что она смогла позволить себе «гольф» и содержание мельницы. В отличие от нее Линде никогда не приходилось работать в издательстве отца. Хотя сразу после окончания учебы она начала самостоятельную карьеру художницы, у родителей она всегда пользовалась боjльшим вниманием и поддержкой.

— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как один из самых ярких молодых талантов, и она приобрела репутацию, которой мне, вероятно, никогда не достичь. — Мадлен взглянула на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней поговорили.

На самом деле о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть свои эмоции. Хогарт рассматривал мольберты. Один мотив с изуродованными детьми сменял другой — частично эмбрионы, частично новорожденные, со швами на лицах и скобами на голове, плечах и суставах. Он никак не мог понять эту женщину: в один момент она казалась естественной и приятной, в другой — пугающе безумной.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, что картины — это зеркало души.

Мадлен усмехнулась.

— Мне нравится, когда меня правильно цитируют. — Рядом с ней на мольберте стояло прикрытое полотно. Она сдернула ткань. — Вот первая и единственная завершенная работа из этого цикла.

На картине была изображена голова девочки: лицо страшно изуродовано, густая, кроваво-красная краска наложена так, что раны казались осязаемыми. Хогарт невольно зажмурился.

— Я не выдумала эти вещи. Они существуют на самом деле. И, однажды увидев, это уже невозможно выбросить из головы.

— Это обязательно видеть? — спросил он.

— А лучше замести это под ковер? — парировала она. — Эти изображения родом из темного прошлого. Деформированные дети, эмбрионы, уроды, калеки. В венской «Башне дураков» на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее, чем эти.

Хогарт почти ничего не знал о «Башне дураков», лишь то, что в середине XVII века это здание было первой больницей для душевнобольных. Эта психиатрическая клиника — круглое, похожее на крепость сооружение с узкими, щелевидными окнами — была рассчитана на двести — двести пятьдесят пациентов.

— Ты знаешь «Башню дураков»? — спросила она, уловив его взгляд.

— Я никогда не был внутри.

— А я там часто бываю — особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Ходить по узким коридорам, разглядывать старые эскизы и фотографии, изучать содержимое витрин и шкафов — все это пугает… но в то же время вдохновляет.

Она набросила ткань на картину.

— Самые страшные экспонаты на пятом этаже. Я уже рассказывала тебе об Альберте Гогене. Крайне сомнительный врач — и, бесспорно, сам душевнобольной. Впрочем, кто тогда мог сказать наверняка? Он все-таки получил медицинское образование и пользовался репутацией новатора. — Она развела руками. — Это его дети. Будучи врачом, он разработал современную гуморальную теорию, выступал за средневековую эвтаназию и проводил операции на утробах беременных женщин. Однако я отказалась от воспроизведения его коллекции женских органов, законсервированных в спирте.

Хогарт уже решил, что не останется здесь на ночь.

— Ты хотела мне что-то показать, — напомнил он. — Это оно?

Она усмехнулась:

— Ты знал, что Альберт Гоген переписывался с Тодом Браунингом?

Хогарт насторожился.

— Я так и думала, что тебя это заинтересует.

Этот американский режиссер андеграунда в тридцатых годах создал фильм-классику кинематографа, который был у Хогарта на видеокассете, но который он досмотрел до конца лишь однажды, из-за шокирующих сцен. В его коллекции, помимо прочего, хранились автографы двух актеров, снявшихся в этом фильме, — хотя называть их актерами было, пожалуй, преувеличением, потому