Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова - Страница 44

тебе дорог, чтобы стать ведьмой? – резко оборвал мать Стожар. Он смотрел и не мог понять, что испытывает: ярость из-за смерти отца, ненависть, обиду или жалость к ведьме, которая покорно исполняла все, что ей навязывала Стужа.

– Нет! Я не думала становиться ведьмой, не желала никому зла, а всего лишь спасала отца и защищала себя от обидчиков! – выражение лица Чернавы стало капризным, как у ребенка, пойманного за баловством. – Они сами виноваты, вредили мне и получили по заслугам!

– Неужели? Я разговаривал с каждым пострадавшим от твоей злобы. С каждым! – Стожар почувствовал, как кровь от злости приливает к щекам, и заскрипел зубами, пелена гнева начала застилать глаза. – Ты по собственной воле ломала людские судьбы. Обидчики по заслугам тоже получили, но и ты прекрати оправдываться!

Земля вокруг них задрожала, льдинки на корнях зазвенели, откалываясь и разбиваясь на крошечные осколки. Кусок Алатыря, висящий на шее, предупреждающе раскалился, но Стожар не обращал ни на что внимания. Чернава испуганно попятилась, оглядываясь.

– Сколько можно врать? Мой отец не заслужил приворота, которым ты его привязала к себе против воли!

– Он тоже издевался надо мной! – завизжала Чернава, пытаясь устоять на трясущейся земле.

– Зачем ты убила его невесту? Так сильно хотелось властвовать над людьми, избавляясь от неугодных? – Каждое слово Стожара било как пощечина, припечатывая ведьму к земле, она уменьшалась на глазах, будто пытаясь растаять.

– Я всего лишь хотела, чтобы меня хоть кто-то любил! – выцветшие глаза Чернавы наполнились слезами. – Ярун и деревенские меня с рождения сторонились, за спиной сплетничали или открыто издевались, отец ничего не замечал, не заступался, а мне было так одиноко!

– Так в этом все дело? – злость схлынула, как вода, Стожар начал успокаиваться и наконец заметил, как земля трясется от его собственного гнева, перевел взгляд на ведьму и ощутил прилив жалости. – Но ты с помощью колдовства сеяла страх и отталкивала от себя еще больше. Зло и жестокость не заставили бы никого тебя полюбить.

– Они изводили меня, даже когда я не была ведьмой! А потом мне хотелось, чтобы боялись…

– Но у тебя же была любовь! – раздраженно поднял бровь Стожар. – Родной отец заботился и вырастил тебя. Муж, привязанный приворотом…

– Он меня ненавидел…

– Потому что ты уничтожала все, что ему было дорого! Если бы не приходилось опасаться за жизни близких, может, со временем он полюбил бы тебя. А еще был ваш сын, нуждающийся в тебе и без колдовства!

– Но сейчас же ты меня презираешь, – замотала головой Чернава.

Стожар запнулся, подбирая слова. Воздух между ними дрожал и искрил от напряжения.

– Даже сейчас… я не могу ненавидеть тебя, – осторожно, словно перерезая тонкие нити, Стожар сплетал слова. – Даже после всей причиненной боли. Не будь ты опасной ведьмой, получила бы и так любовь близких: нам не пришлось бы защищаться, и все сложилось бы иначе.

Глаза Чернавы расширились от ужаса, взгляд замер, она открывала рот, словно задыхалась.

– И ты не права в том, что человек – слаб и не способен сопротивляться силе Нави, – завершил Стожар, медленно на миг закрывая глаза – земля тут же успокоилась и перестала ходить ходуном.

Чернава всхлипнула и посмотрела на свои руки, опутанные нитями, и зажмурилась, будто хотела избавиться от наваждения.

– Столько сломанных чужих жизней, покалеченных, убитых… и выходит, что судьбу свою я сама загубила, – горестно вздохнула она.

Стожар молча наблюдал, как по ее белым щекам катятся слезы, и не знал, что сказать: всю жизнь он то мечтал найти мать и услышать ее теплый голос, то до дрожи боялся историй о смертельно опасной ведьме. Маятник вновь качался между любовью и ненавистью, презрением и желанием утешить.

– Ты правда любил бы меня, останься я в живых? – подняла ведьма на сына глаза, полные страха и надежды. Так смотрит дикая лань на охотника, направившего стрелу ей в сердце.

– Конечно, – ярость отпустила Стожара, окончательно уступая место жалости, горькой, словно полынь. – Ты же моя мама.

Чернава дернулась от этого слова как от пощечины, будто просыпаясь. Глаза ее засияли живым блеском и начали светлеть, все больше напоминая глаза забытой девочки Ярославы до того, как она отправилась в Навь.

– Ежели б не ты, то я бы и дальше обманывалась, – всхлипнула она и шагнула к сыну. – Но теперь я могу попросить тебя лишь об одном – о покое.

Стожар проследил за взглядом Чернавы и заметил, как ярко сияет осколок Алатыря на его шее.

– Но ведь ты не попадешь в Ирий, после всего… от тебя ничего не останется, – нерешительно замер бортник, сжимая в кулаке камень.

– Пусть, – нервозно кивнула Чернава. – Я больше не хочу вечной боли и вины. Хочу спокойствия и тишины.

– Постой, а как же Стужа? Что мне с ней делать? Разве она позволит тебе уйти?

– Стужа? – Чернава печально усмехнулась и понизила голос. – Свою силу она получает, выпивая ее из плененных душ, вот что я успела заметить. Освободи души – победишь многодушницу.

«Так вот о чем говорила Яга! Обернуть против врага его же оружие!» – задумался бортник, не замечая, что Чернава приблизилась к нему вплотную. Она порывисто обняла сына, касаясь лбом куска Алатыря, висящего на шнурке. Стожар дернулся, пытаясь отстраниться, а затем вдруг ощутил тонкий аромат, который давным-давно, как казалось, забыл – теплого хлеба и молока, свежесрезанных луговых трав, лесных ягод. Тепло разлилось по телу, напоминая о том, что когда-то у него была настоящая, живая и заботливая мать. В Чернаве еще оставались добро и любовь, и сохранились они благодаря привязанности к сыну.

Бортник ощутил холод, открыл глаза и увидел легкий серый дым, дрожащий там, где только что стояла Чернава. Пока тонкая струйка дыма исчезала, рассеиваясь над землей, в его душе окончательно растворилась обида на мать, наконец нашедшую свой покой. «Обретешь мудрость, когда поймешь, что мучает твоего врага», – зазвучал в голове голос Яги.

– Зря я понадеялась на бестолковую девчонку с ее вечным нытьем! – вдруг ледяным ветром ворвалась на поляну Стужа.

Темные глаза ведьмы-многодушницы метали молнии. Она схватила Стожара за шиворот, подняла и прижала к дереву, больно ударив головой. Бортник зашипел, дергаясь, его разноцветные глаза зажглись ненавистью, а земля снова затряслась мелкой дрожью.

– Теперь слушай меня, Стожар. Ты останешься в Нави, станешь колдуном и проведешь меня в мир живых, иначе твоя Весняна умрет – жизни в ней осталось всего на пару часов, до мира живых все равно не доберется.

– И не подумаю! – дергался Стожар, незаметно вытаскивая из рукава рубахи крошечную иглу и кидая ее к ногам.

– Будешь противиться