Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк - Страница 3

Артёму. Завтра — подписание. Послезавтра — деньги. Деньги, которые решали полгода работы, премии людям, его собственные долги, кредит за квартиру, возможность ещё какое-то время делать вид, что всё не зря.

Мать лежала в реанимации. В городе, откуда он уехал двадцать лет назад с такой скоростью, будто за ним гналась не молодость, а пожар.

Он позвонил Рите. Она взяла не сразу.

— Что? — сказала она. Без злости. Усталость иногда звучит хуже злости, потому что с ней уже не поспоришь.

— Мама в больнице.

На той стороне стало тихо. Рита умела молчать так, что человеку приходилось самому доставать из себя следующий кусок правды.

— Серьёзно? — спросила она.

— Инсульт, кажется. Реанимация.

— Ты едешь?

Он посмотрел на ноутбук, на открытое письмо, на календарь, где день был забит цветными прямоугольниками, как гроб маленькими наклейками.

— Да, — сказал он.

И сразу почувствовал, как ложь встала между ними, не огромная, не драматическая, а обычная, бытовая. В домашних тапках.

— Когда?

— Сейчас разберусь с одним делом и выеду.

Рита выдохнула. Он знал этот выдох. Он означал: «Господи, Максим». Она раньше говорила это вслух. Потом перестала экономить кислород.

— Артёму сказать? — спросила она.

— Я сам.

— Ты вчера тоже сам должен был.

— Рит.

— Что «Рит»? У тебя мама в реанимации, сын думает, что ты выбрал презентацию вместо него, и ты говоришь таким голосом, будто тебе курьер привёз не тот размер пиджака.

— Я не могу сейчас…

— Можешь. Ты просто не хочешь. Это разные вещи.

Он закрыл глаза. У Риты был отвратительный талант формулировать его внутренний гной человеческими предложениями.

— Я позвоню ему из машины.

— Из какой машины?

— На своей поеду.

— На той старой развалюхе?

— Она не развалюха.

— Это машина твоего отца, Максим. Она старше нашей семейной психотерапии, которой у нас даже не было.

— Она на ходу.

— Конечно. В отличие от нас.

Она сказала это тихо, почти без нажима, и от этого стало противнее. Максим хотел ответить что-то резкое, но в горле уже стояла больничная женщина со своим «приезжайте». А рядом с ней стоял Артём со своим «норм». А за ними мать в старом халате чистила картошку на кухне в Северске и говорила: «Ты хоть поел?» — таким тоном, будто любовь можно сварить, посолить и поставить перед человеком, даже если он не просил.

— Я позвоню, — сказал он.

— Не обещай. Просто сделай.

Рита сбросила.

Максим остался стоять посреди кухни в одних домашних штанах, с телефоном в руке, с кофе, который успел остыть, и с ощущением, что его жизнь наконец перестала изображать нормальную и показала, чем всегда была: кучей отложенных звонков, неоплаченных счетов и людей, которым он когда-то сказал «потом», думая, что потом — это место, где все терпеливо сидят и ждут тебя с тёплым чаем.

Он открыл шкаф, достал дорожную сумку. Она пахла пылью и старыми командировками. Бросил туда джинсы, свитер, зарядку, таблетки от головы, бритву, которую всё равно не использует. Потом зачем-то достал из ящика паспорт, хотя ехать собирался на машине. Старые рефлексы: если жизнь рушится, возьми документы.

В коридоре, на нижней полке, лежали ключи от отцовской «Волги». Не настоящей старой «Волги», конечно, отец к концу жизни ездил на потёртой голубой «семёрке», которую называл машиной с таким достоинством, будто это была лошадь. Максим потом забрал её после похорон. Все говорили: продай. Рита говорила: «Зачем тебе этот музей в гараже?» Денис говорил: «Ты на ней погибнешь до МКАД». Мать по телефону сказала: «Отец бы ругался, если бы узнал, что она стоит». Максим тогда ответил: «Пусть ругается». И больше они эту тему не поднимали.

Ключи были тяжёлые, с брелоком в виде выцветшего металлического руля. Максим взял их, и в ладони сразу появилось детство: жаркий виниловый салон, отец молчит за рулём, мать сзади разворачивает бутерброды, он маленький, ноги не достают до коврика, дорога за окном бежит куда-то туда, где обязательно будет море, или бабушка, или просто место, где никто ещё не успел тебя разочаровать.

Телефон снова завибрировал. Рабочий чат.

Марина: «Макс, клиент перенёс встречу на 11:00. Срочно надо решение».

Денис: «Ты на связи?»

Павел: «По цифрам всё-таки надо поправить».

Максим посмотрел на сообщения и вдруг почувствовал почти физическое отвращение. Не к ним. К себе рядом с ними. К человеку, который сейчас, с матерью в реанимации, способен обсуждать 1,7 процента так, будто от этого зависит кислород на планете.

Он набрал Денису.

— Слушай, у меня мать в больнице. Я уезжаю.

Денис замолчал. Потом сказал уже нормальным голосом, не корпоративным:

— Жива?

— Пока да.

— Езжай. Мы разберёмся.

Максим хотел сказать «нет, без меня нельзя», хотел по привычке остаться главным винтиком даже в собственной катастрофе, но не сказал. Денис добавил:

— Макс. Правда. Езжай. Презентация не умрёт.

Слово «умрёт» повисло между ними, как грязная тряпка.

— Спасибо.

— И напиши, если что.

«Если что» — ещё одно замечательное выражение. В нём помещается смерть, пробитое колесо, нервный срыв, просьба занять денег и человеческое бессилие.

Максим выключил ноутбук. Экран погас, и в чёрном стекле на секунду отразилось его лицо. Не герой. Не сын. Не отец. Мужчина с сумкой в руке, которому сорок один и который до сих пор надеется, что можно успеть стать приличным человеком по дороге.

Он вышел из квартиры, закрыл дверь, спустился на лифте в подземный паркинг. Лифт пах чужими духами и влажным картоном. В зеркале он выглядел лучше, чем чувствовал себя, и это тоже раздражало. На минус втором этаже было тихо. Машины стояли рядами, чистые, крупные, уверенные, как домашние животные богатых людей. Его голубая «семёрка» притулилась в дальнем углу между блестящим внедорожником и колонной, нелепая, маленькая, с чуть просевшим боком, будто стеснялась своего присутствия на этом празднике лизинга.

Максим подошёл. Провёл пальцем по капоту. Пыль собралась серой полосой. На стекле кто-то когда-то написал пальцем: «помой». Может, охранник. Может, сама машина.

Он сел внутрь. Салон встретил его запахом старого пластика, железа, засохшего времени и чего-то отцовского, что невозможно было выветрить никакими освежителями. На пассажирском сиденье лежала старая карта дорог, хотя Максим не помнил, чтобы клал её туда. Он взял карту, раскрыл. Бумага хрустнула. Северск был обведён синим кружком. Не его рукой.

— Ну давай, — сказал Максим в пустой салон. —