Мальчик, который ел призраков - Дарья Александровна Крупкина - Страница 16

предлагая украсить его изображениями корней и свисающим мхом. Из колонок играла негромкая ритмичная музыка, и Генри сам не заметил, как задремал. Это не было сном в полном смысле, но он расслабился, и мир вокруг неторопливо плыл, омывал, пока Генри прикрыл глаза, смутно осознавая, что Зак молчит и что-то рисует.

Генри очнулся, едва Зак аккуратно тронул его за плечо:

– Ты завтракать будешь?

Генри встрепенулся:

– А, чёрт! Нет, мне пора бежать.

– Ты уснул, – сказал Зак, и в голосе его неожиданно послышалась печаль.

Генри удивился и приподнял брови.

– Когда у тебя настоящий прилив, ты не смог бы так уснуть, – сказал Зак. – Хочешь я позову для тебя блёклого призрака?

Они так иногда делали. «Блёклыми» Зак называл тех, кто совсем истончился, почти исчез. Они сохраняли мало воспоминаний о прошлой жизни, не говорили с медиумами и были идеальны для Генри. Их истории отлично вплетались в его собственные, наполняли энергией, но не давили.

– Нет! – резко ответил Генри. – Ни в коем случае!

Пока он надевал ботинки, Зак наблюдал за ним, скрестив руки и прислонившись к дверному косяку:

– Изабель волнуется за тебя.

Генри хмыкнул, но ничего не ответил. Не нашёлся, что сказать.

– Будь хорошим младшим братом, Генри. И не вреди себе.

– Я знаю, что делаю, – сказал Генри.

Он спрятался за тёмными стёклами очков, надел шляпу и чернильным росчерком выскользнул в душное утро Нового Орлеана.

Обычно визиты к матери они наносили вместе с Изабель. Приезжали к ней в квартиру, привозили еду из ресторана или ели её запечённую свинину с пряными травами. Как утверждала мать, этот рецепт переходил из поколения в поколение. Генри не помнил, чтобы бабушка что-то такое готовила, но мать регулярно заставляла Изабель записывать рецепты и расстраивалась, что та ещё не попробовала сделать.

Мать не знала, что готовил чаще Генри. А он наступил сестре на ногу, когда она попыталась об этом заикнуться. Позже Иззи заявила, что Генри ей должен, и они заехали за мороженым.

На прошлой неделе Генри не вырвался на семейный ужин, он так долго работал с одним родовым призраком, что не мог упустить благоприятного дня, чтобы покончить с ним. Да и платили хорошо.

Они встретились в уютном кафе, где Генри взял огромную чашку капучино и пару тостов, чтобы наконец-то поесть. Мать опоздала на пять минут и влетела освежающим летним вихрем. Смотря на мать, Генри думал, что у них с сестрой хорошая наследственность.

Люсинде Ли исполнилось сорок восемь лет, но ей редко давали больше тридцати пяти. Она носила летящие платья скромных фасонов и расцветок, огромные тёмные очки на половину лица и всевозможные шляпы с широкими полями, украшенные лентами и цветами. Сегодня на её шляпе распускался алый мак в тон платью. Она небрежно кинула шляпу на столик точно таким же жестом, каким Изабель бросала заколки и украшения.

Мать считала, что здороваться надо, обязательно сняв очки. Она говорила, это элементарная вежливость. Она обняла сына, и он сам невольно улыбнулся.

– Рада тебя видеть, Генри, – искренне сказала мать. – У вас всё хорошо? Мне страшно, что вы одни в этом доме на краю света.

Генри пожал плечами:

– Бабушка там всю жизнь жила, и нормально.

– Вот именно, всю жизнь! Она привыкла. И не уезжала, сколько я ей ни говорила.

У матери были голубые глаза, как и у бабушки. И если чертами лица и бледной кожей дети пошли в неё, то чёрные глаза унаследовали от отца.

Кто-то вошёл, впуская душный влажный воздух, чтобы через миг снова оставить прохладу кондиционера, а мать взяла маленькую чашечку американо и салат. Она любила повторять, что, когда дети доживут до её возраста, тоже будут вынуждены следить за фигурой.

– Опять ты в чёрном, – вздохнула мать, высыпая в чашку сахар.

– Это другой оттенок чёрного, – возразил Генри. – Не тот, в котором я был в прошлый раз.

Беседа лилась непринуждённо, мать рассказывала о библиотеке, где работала, и обществе садоводов, ставшем её хобби в последние годы. В какой-то степени Генри гордился матерью, тем, что она не застряла после смерти отца, а продолжила движение, пускай её увлечения были от него максимально далеки.

Мать выращивала в горшочках какие-то немыслимые растения, а два раза в неделю ходила на встречи таких же увлечённых садоводством. На этой неделе у них случилось событие, выходили орхидею из корешка, и она зацвела.

Правда, после этого разговор неуклонно сворачивал в русло, вызывавшее у Генри раздражение.

– В твои годы я уже встретила твоего отца, – вздохнула мать, доев салат и взяв вторую чашку кофе.

– Мне всего двадцать два.

– Достаточно, чтобы взяться за ум. Ты хотя бы работаешь?

Генри знал тысячу и один способ уклониться от «опасных» вопросов, не сказать толком ничего и направить разговор в другую сторону. Он не думал рассказывать о колдовстве, потому что мать этого не любила. О книгах говорить не возникало желания, это ведь «несерьёзное хобби». Поэтому она считала, что Генри ничем по жизни не занят.

Мать искренне беспокоилась. И выражала это так, как умела, и в том, что считала важным. Генри знал, она до сих пор спрашивает у Изабель, когда он не слышит, «как твой брат». Не секрет, о чём на самом деле вопрос: нет ли чего похожего на то, что творилось с ним пару лет назад?

Конечно, нет. Он больше не убивал отца.

– Генри?

Он моргнул. Мать внимательно смотрела на него и обращалась, кажется, не в первый раз.

– А? – Он попытался придать лицу беззаботное выражение. – Извини, мы вчера сидели допоздна, и я совершенно не выспался.

Мать поджала губы, она считала «гулянки» необходимым злом и не одобряла их. А говорить совсем правду Генри не хотелось. Он давно понял, что полуправда работает лучше.

Генри казалось, мать считала его безответственным. Он знал это. В какой-то степени сам же сознательно способствовал созданию образа. Он и сам не мог объяснить, что изначально сподвигло: наверное, своеобразный подростковый протест, когда ему казалось, что родители не хотят принимать его таким, какой он есть, сознательно игнорируют, что значительная часть его личности связана с магией.

К тому же сосредоточенность на безбашенности и легкомысленности не позволяла уж слишком долго смотреть в бездну в глубине самого себя. Генри справедливо полагал, что его глубина – это омут, в нём легко утонуть. И, судя по истории с отцом, он был прав. Тогда он выплыл с трудом.

К счастью, после второй чашки кофе мать засобиралась на работу, выдала ещё несколько неодобрительных высказываний, искренне обняла на прощание и ушла, снова на миг впустив духоту