Люди и звери - Александр Трусов - Страница 10

затылке у одной из мертвых собак. Край слома был с той стороны, где начиналось утолщение. Острие, на удивление, не выглядело затупившимся. На узких матово блестевших гранях не было ни узоров, ни рисунка, только застывшие потеки и пятна ржавого цвета.

– Ну? – я раздраженно посмотрел на Смолина, который всем своим видом давал понять, что добровольно ничего рассказывать не будет.

– Баранки гну! – он фыркнул еще раз и так навалился на мой стол, что тот затрещал. – Как ты думаешь, что это такое?

– Заточка?

– Зах…ечка! Это трехгранный клинок, предположительно тайный или, так называемый, «почечный» кинжал, который в истории холодного оружия известен как стилет. Был распространен с пятнадцатого по семнадцатый век.

Он сознательно сделал паузу, и я был вынужден поднять на него глаза.

– Ты хочешь сказать, что этому ножичку не менее трехсот лет?

Он пожал плечами, и кресло предательски заскрипело.

– Возможно. Но, чтобы утверждать это, мне нужно сделать радиоуглеродный анализ металла. Во всяком случае, первоначально у меня были разные версии. Это лезвие могло оказаться как обломком японского йорой-даши или кансаси, женского стилета в виде заколки для волос, так и частью испанского инерционного стилета. В конце концов, я пришел к выводу, что это мизерикордия – итальянский кинжал «милосердия», которым добивали тяжело раненую жертву.

– Ты уверен?

– Не знаю. Угол заострения клинка, вогнутое сечение, угол заточки лезвия, в принципе, это подтверждают, но письменного заключения я бы тебе не дал. Впрочем, я надеюсь, оно тебе и не понадобится?

В его пристальных, вечно смеющихся глазах мне было странно видеть неуверенность и необъяснимый страх. Я его мог понять. Не каждый день на чердаке современного дома находишь зарезанную средневековым кинжалом собаку.

– Может, мне теперь следует устроить обыск в Оружейном зале Эрмитажа? – я пытался сделать вид, что разозлился, но, странное дело, мне тоже вдруг стало неуютно.

Он неестественно рассмеялся.

– Не думаю, что этот нож оттуда. Кроме того, мизерикордия, или, как ее называли, «Божья милость» была рассчитана на пробивание доспехов, то есть была достаточно крепкой и устойчивой на излом. Этот же клинок сломался от относительно легкого нажима, после того, как острие застряло в черепной кости. Так что не исключено, что это просто мастерски выполненная подделка из некачественной стали. Хотя, – он с сомнением покосился на обломок, – я бы не спешил с выводами, пока не проверил степень механической и термической обработки.

– Тебе не кажется, что, добивая свои жертвы, наш таинственный живодер был излишне милосерден? Добивание умирающих животных выглядит как-то неестественно, особенно если учесть, что с ними вытворяли до этого.

– У них могли быть свои мотивы. Допустим, ритуальные. К тому же, характерные раны, которые мог оставить такой клинок, мы нашли только у нескольких трупов. Все они были нанесены примерно в одном и том же месте. Вот здесь, – он потянулся к затылку.

– На себе не показывай!

Смолин поспешно отдернул руку и разозлился, когда увидел, как я ухмыляюсь.

– Твою мать! Здоровый мужик, а детство до сих пор в заднице играет, – он обиженно замолчал, но через минуту продолжил: – Гораздо больше меня смущает другое. Все убитые собаки, заметь – все до одной и, между прочим, только собаки, перед смертью были исколоты странным оружием. Оставленные им раны, ни одна из которых не являлась смертельной, имеют узкое входное отверстие с одним рваным краем, противоположным направлению удара.

– Какой-то крюк?

– Не уверен. Ткани не имеют характерных повреждений. Разрез широкий, как от ножевого лезвия.

Я несколько раз повертел пакет в руках, пощупал через полиэтилен режущую кромку и молча возвратил обломок Смолину. Он посмотрел на меня оценивающе, с нескрываемым интересом.

– Значит, дело действительно закрывают?

Проигнорировав его вопрос, я сделал вид, что пытаюсь навести порядок в бумагах.

– И тебе не жалко безвинно убиенных зверюшек?

В этот момент мне впервые за долгие годы нашего знакомства захотелось его ударить. Вместо этого я неторопливо сгреб в кучу все лежавшие на столе папки, выложил из них неровную, ежесекундно грозившую рассыпаться стопку и пододвинул ее к краю стола, поближе к Смолину. Затем я достал из сейфа уже начавшую набухать папку с делом о мертвых животных и положил ее отдельно.

– Здесь, – я опустил ладонь на бумажную пирамиду, – текущие дела моего отдела. Причем не все, а наиболее важные. А здесь полуразложившийся труп изнасилованной женщины из канализации, здесь подрезанный в подъезде студент, а здесь пятиклассница, над которой надругались в подвале родного дома. Может, мне ее матери рассказать, что из-за нескольких щенков мне некогда заниматься поисками насильника ее дочери?

Смолин молчал. Только пристально смотрел на меня, но не осуждающе и не с сочувствием, а как будто видел в первый раз.

– Ты пойми, – я, словно оправдывался, скорее даже не перед ним, а перед собой, – мы призваны стоять на страже общества, человеческого общества. И в первую очередь я должен защищать интересы людей, а не животных. Потому что именно за это я получаю зарплату.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – Смолин устало вздохнул. – Это не звери истязали друг друга до смерти. Это сделал как раз человек. И если такой индивидуум живет рядом с нами, твоя задача как раз и заключается в том, чтобы оградить его от общества.

– Ты в кабинете у шефа говорил то же самое?

Он промолчал.

– Так что не надо читать мне морали! Вы все останетесь чистенькими, а я, как всегда, буду в дерьме по самые уши.

Смолин не выдержал и, наконец, сделал то, чего уже давно не делал в моем кабинете – достал из кармана мятую пачку сигарет и закурил. С наслаждением пыхнув в потолок кольцами сизого дыма, он, не глядя на меня, произнес:

– Тебе, наверно, было приятно убивать эту собаку.

Я непонимающе уставился на него.

– Почему же! Мне бы было гораздо приятнее, если бы она откусила мне яйца.

– Ты телевизор смотришь? – его грустные глаза под густыми рыжими бровями опустились до уровня моего лица. – Если бы ты не пил по ночам, а интересовался жизнью общества, которое ты с такой самоотверженностью защищаешь,