Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина - Страница 35

привела ему детей, которых он хотел видеть перед смертью». Иначе, чем со слов жены, он не мог знать таких подробностей.

Значит, всё-таки виделась с поэтом в его последние земные часы! Да и другие мемуаристы подтверждали, что детей приносили по очереди для прощания с умирающим отцом, но приносила их Александрина.

Можно понять ныне Александру Петровну Арапову, урождённую Ланскую, трепетно любившую мать и пытавшуюся (к слову, единственную из семерых детей Наталии Николаевны!) обелить память её от злословия. И мемуары те не пропали втуне, то были первые попытки очистить имя жены поэта от многолетних грязных наветов.

Есть на страницах мемуаров строки о необъяснимой тревоге Александры Николаевны перед помолвкой с бароном фон Фризенгофом: невеста «сильно волновалась, перешёптывалась с сестрою о важном и неизбежном разговоре, который мог иметь решающее значение в её судьбе». Многие пушкинисты придают им факт достоверности, мол, те «перешёптывания» лишний раз подтверждают: свояченица Азя состояла с поэтом не только в родственных отношениях…

Право, мало ли о чём могли говорить меж собою сёстры?! Ведь для Александры Николаевны дни перед венчанием были поистине судьбоносными!

И всё же, почему Пушкин доверился лишь Александре, поведав ей о письме-вызове барону? Не потому ли, что Сашенька была его страстной поклонницей и много ранее, ещё до женитьбы на Натали, наизусть знала его стихи; не потому ли, что она, как «добрый ангел», – так называла её княгиня Вера Вяземская, – жертвенно взвалила на себя многие обязанности по дому, в том числе и по воспитанию детей. И как не вспомнить анекдот о любимце-сыне, «рыжем Сашке», поведанный Пушкиным другу Нащокину: «Ему запрещают (не знаю зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тётке: “Азя! Дай мне чаю! я просить не буду”». Весьма показательно, что именно к тётушке Азе, своей воспитательнице, обращается мальчик.

Дети Пушкина. Слева направо: Григорий, Мария, Наталия, Александр. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.

А вот и другое, почти забытое ныне обстоятельство: за считаные дни до дуэли (но вызов Геккерну ещё не отправлен) Пушкин под заклад столового серебра, собственности Азеньки, получил у ростовщика более двух тысяч рублей. Деньги, столь нужные поэту, – и ведь свояченица не отказала ему в той его просьбе.

Однако не все современники желали верить лишь в дружеские чувства Пушкина к Александрине. Сплетни (ах, какие соблазнительные!) разносились по столичным гостиным, разлетались по далёким провинциальным усадьбам. Вот ранее отвергнутая поэтом Анна Вульф не упускает случая посудачить, ссылаясь в письме к матери, что сведения исходят из верного источника – сестры Пушкина: «Ольга утверждает, что он очень ухаживает за своей свояченицей».

Те намёки больно ранят ревнивое и всё ещё любящее сердца стареющей и одинокой Анны. Как и запавший в памяти ранний, довольно-таки опасный каламбур её приятельницы Ольги Сергеевны: «Александр представил меня своим жёнам, теперь у него их целых три».

Князь Александр Трубецкой, друживший с Идалией Полетикой, много позже предался «воспоминаниям»: «…Гончаровых было три сестры: Наталья, вышедшая за Пушкина, чрезвычайно красивая и чрезвычайно глупая, Екатерина, на которой женился Дантес, и Александра, очень некрасивая, но весьма умная девушка… Вскоре после брака Пушкин сошёлся с Александриною и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина созналась в этом г-же Полетике». Замечу, Александра Гончарова отнюдь не была в дружеских отношениях с кузиной Идалией и уж признаваться ей в столь интимных вещах не стала бы!

Злословила по сему поводу и острая на язычок Софья Карамзина. Описывая вечер у Мещерских, случившийся за три дня до смертоносной дуэли, она живописует его как некое театральное действо, где у каждого гостя своя роль, то трагикомичная, то драматичная. Вот и незамужняя Гончарова, одна из «героинь» той «комедии нравов»: «Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьёзно в неё влюблён и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу – по чувству».

Всё легко поддаётся психологической дешифровке: Александрина, делая вид, что кокетничает, хочет отвлечь Пушкина от его тягостных наблюдений за Дантесом, не отходящим от Натали, предотвратить неизбежную вспышку гнева, а он, в свою очередь, включаясь в ту игру и понимая, как несносно быть одинокой в многолюдном обществе, делает ей комплименты. Но досужими «зрителями» тот внешний и ни к чему не обязывающий флирт принимается за влюблённость поэта, и причем серьёзную! Вряд ли в минуты гнева и раздражения Пушкину до любовных объяснений!

Но есть другая, более важная для Александрины причина любезничать с поэтом, и явно нарочито. Не желала ли она тем привлечь внимание Аркадия Россета и вызвать у робкого воздыхателя хоть подобие ревности?! Он в числе гостей Мещерских, но почему-то обойдён вниманием Софьи Карамзиной, как один из «персонажей» той «пьесы», что разыгрывалась у всех на глазах.

Хозяина дома, князя Петра Ивановича, Россет застал играющим в своём кабинете в шахматы с Пушкиным. «Ну что… вы были в гостиной; он уже там, возле моей жены?» – спросил поэт, смутив неожиданным вопросом молодого человека.

Дантеса, женатого уже на Екатерине, но не оставившего нарочитых ухаживаний за Натали Пушкиной, поэт не назвал по имени, но Аркадий Россет понял, о ком шла речь, и замешкался с ответом. Александр Сергеевич, увидев смущение молодого человека, сказал ему несколько лестных слов. Аркадий смешался ещё более, покраснел, и Пушкину показалось то забавным.

К слову, и Александра Смирнова-Россет записала в дневнике, правда, уже об иной партии, разыгранной тем же январским вечером: «Накануне провели вечер у Мещерских. Пушкин играл в шахматы с Михаилом Виельгорским. Он шутил, жена его была тут же с Екатериной Дантес. Дантес приехал очень поздно за женою, он был дежурным по полку в этот день. Раз только Пушкин взглянул на Дантеса, рассыпавшегося перед дамами, и прошептал: “Этот господин заслуживает урока”. Потом прибавил: “Этот офицер сделает мне мат, я его беру”. И он отнял офицера у Виельгорского, который думал, что вся фраза относится к офицеру шахматному…»

Жизненная партия оказалась куда драматичнее шахматной!

…Всего лишь через пять дней Аркадию Россету выпала страшная миссия – перенести охладевшее тело поэта с дивана, на котором застала его смерть, на стол. Россет запомнил те свои ощущения и через много лет восклицал:

– Как он был лёгок!

Закоренелый холостяк

Осенью 1838‐го, когда Александрина вернулась в Петербург, она могла ещё застать там Аркадия Россета.

Первое её ноябрьское письмо в Полотняный Завод: «Мы ведём сейчас жизнь довольно тихую. Таша никуда не выходит, но все приходят ее навестить и каждое утро точат