Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 39

обладает легитимностью представлять интересы соответствующих групп идентичности в плюралистическом обществе. На практике большинство членов доминирующих групп либо игнорируют требования представителей маргинализованных групп, либо выбирают в качестве «истинных» представителей этих групп тех, с кем придерживаются схожих взглядов.

• Следует продвигать более многообещающий подход к политической солидарности и роли сопереживания. Истинная солидарность должна включать в себя два элемента. Каждый из нас должен: во-первых, слушать и слышать представителей других групп, сопереживая опыту угнетения, которому они могли подвергнуться; во-вторых, стремиться к искоренению проявлений подлинной несправедливости – но не из-за бездумного подчинения требованиям меньшинств, а из-за несоответствия таких проявлений нашим представлениям об идеальном обществе.

Глава девятая. Благо культурного обмена

Летом 2020 года я обсуждал понятие «культурной апроприации» со студентами. Это была группа умных и любознательных ребят, которые, прочитав три философских статьи о вреде культурной апроприации, лишь укрепились в своем изначальном мнении: использование музыки, символов, элементов одежды или кулинарных традиций, характерных для чужой культуры, особенно если человек происходит из «привилегированной» группы – это что-то глубоко неправильное.

Но тут руку подняла Селена – вдумчивая второкурсница, которая редко участвовала в дискуссиях, но всегда высказывала интересные мысли. «Кажется, у меня есть личная история, связанная с культурной апроприацией», – тихо сказала она. Заинтригованный, я предложил рассказать ее.

В том семестре Селена проходила стажировку в университетском музее изобразительных искусств. Маркетинговая команда музея предложила желающим поучаствовать в мероприятии: «оживить» их коллекцию, воссоздав сцену из какого-нибудь произведения. Откликов было не так много, поэтому начальница Селены предложила ей тоже принять участие и даже прислала список рекомендаций. Селена охотно согласилась, выбрав художественную фотографию, которая особенно ей понравилась: «Конкурс растений» («Plant Contest»[554]) китайской художницы Цао Фэй. Это был автопортрет, на котором художница со своей матерью лежат на полу в окружении цветочных лепестков и флаконов для косметики.

Из-за пандемии Селена жила не в общежитии, а дома со своей матерью, иммигранткой из Китая. Ее она и попросила помочь с фотографией. Всего через несколько часов после того, как Селена отправила работу на конкурс, она получила восторженное письмо от директора музея с поздравлениями и обещанием вскоре разместить фотографию на сайте. Селена была в восторге. Но затем пришло еще одно электронное письмо – от куратора музея, американки азиатского происхождения. В нем куратор с негодованием сообщала Селене, что та недопустимым образом присвоила себе работу китайской художницы и должна стыдиться своего поступка.

Селена – сама со смешанным расовым происхождением и внешностью, по которой сложно было определить ее этническую группу – была в замешательстве. Она робко попыталась возразить, что ее мать приехала из Китая, а сама она идентифицирует себя как американка азиатского происхождения. Но действия это не возымело. Отец Селены китайцем не был, а значит она не имела права воссоздавать эту фотографию, настаивала куратор.

Когда Селена закончила свою историю, настроение в классной комнате переменилось. Еще несколько минут назад студенты были уверены, что культурная апроприация однозначно заслуживает порицания, а теперь же задумались о возможных перегибах такого подхода. «Если нам запрещено обращаться к культуре "другой" группы, – спросил студент, чьи родители иммигрировали в США из Мексики, – То кто решает, кого считать частью какой группы?» Другой студент, выросший в Европе и Латинской Америке, но имевший африканские корни, выглядел еще более обеспокоенным: «Меня всерьез напрягает мысль, что мой университет ввел какой-то расовый тест на чистоту, чтобы определить, имеет ли Селена право использовать фотографию».

В момент изобретения человечеством отдельных культур возникло и опасение, что их целостность можно нарушить. Древнегреческий музыкант Терпандр вызвал волну возмущения, добавив к лире дополнительную струну[555]. В XVI веке китайский император приказал уничтожить морской флот из боязни, что торговля с иностранцами повлечет за собой культурные изменения[556]. Немецкий композитор XIX века Рихард Вагнер беспокоился, что аутентичность немецкой культуры нарушат евреи[557].

Извечный страх перед культурными заимствованиями находится в центре политической дискуссии и сегодня. Ультраправые популисты не отказывают себе в удовольствии обвинить миграцию и усиление меньшинств в размытии социальных норм, вытеснении местных языков и искажении локальных кулинарных традиций. Глобализм, считают они, – вот главная угроза современности[558]. Даже политики мейнстрима всё чаще строят из себя бравых защитников традиционных ценностей: одним из первых решений Урсулы фон дер Ляйен на посту председателя Европейской комиссии стало поручение «защитить европейский образ жизни»[559].

Традиционно культурному обмену противились правые, а защищали его левые. Но в последние годы перекрестное влияние культур стало беспокоить прогрессивистов. Прославляя многообразие традиционных культур и пытаясь расширить представительство этнических и религиозных меньшинств, они в тоже время заговорили об «опасности культурной апроприации». Как выразился один профессор, культура должна оставаться «запретной зоной»[560]. Но как эти опасения стали частью левой идеи?

Как левые забеспокоились о культурной апроприации

После Второй мировой войны социалисты оказались перед необходимостью объяснить, почему в большинстве стран так и не произошли предсказанные Карлом Марксом пролетарские революции. Мыслители от Антонио Грамши до представителей Франкфуртской школы пытались оправдаться тем, что рабочие попали под влияние мейнстримных культурных институтов, забыв о своих истинных классовых интересах. Одну из самых успешных попыток развить этот ход мысли предпринял британский социолог ямайского происхождения из Бирмингема Стюарт Холл. В отличие от своих предшественников, сосредоточенных на изучении высокой культуры, исследователи «Бирмингемской школы»[561] уделяли больше внимания культуре массовой.

Сперва Бирмингемская школа держалась марксистского курса. Однако к 1970–1980-м годам, когда левая идея начала преображаться под влиянием постмодернизма и постколониализма, теоретики культуры, работавшие в традиции Холла, стали всё больше задумываться о культурной гегемонии доминирующих групп над маргинализированными слоями населения.

Как отмечает профессор Калифорнийского университета Винай Лал, один из центральных вопросов, который Саид поднимает в «Ориентализме»: «Кто и от чьего имени говорит, какой властью обладает, по какому праву делает это, и к каким последствиям это ведет?[562]» Отсюда напрямую следует вывод, который сформулировал профессор Йельского университета Роберт Нельсон: «В любой культурной апроприации есть те, кто ее производит, и те, на кого воздействуют; и для тех, чья память и культурная идентичность оказываются объектом эстетических, академических, экономических или политических заимствований, последствия могут быть самыми тревожными и болезненными»[563].

К 2010 году эти опасения глубоко укоренились в различных академических дисциплинах – от литературной компаративистики до медиаисследований и исследований опыта афроамериканцев. А когда в следующем десятилетии поток идентитарных идей из академии хлынул в мейнстрим, обвинения в «культурной апроприации» стали постоянной темой обсуждения даже в небольших интернет-сообществах. Подобно идентитарному синтезу, культурная апроприация