Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков - Страница 19

знает, что они знают. Потому и сбежал. Допросы, разбирательства — долгое, трудное, жестокое и совершенно пустое дело. Что бы ни постановили высокие судьи, имперские искровые войска все равно осадят Алеридан, а герцог со своим гарнизоном все равно станет биться насмерть, как раненый тигр…

Марк шагает обратно, в допросную с герцогским кучером. Все-таки седой дед интереснее прочих. Когда Ворон входит, Сэмми подхватывается навстречу:

— Все еще молчит, чиф. Но я справлюсь, обещаю!

Сэмми — еще не законченный подонок. Редкость для дознавателя.

— Постой-ка в сторонке. И послушай.

Марк придвигает табурет, садится, глядит в лицо седому кучеру. Тот отвечает на взгляд, сверкая ненавистью в зрачках. Занятно: на Марка он смотрит с большей злобой, чем на Сэмми, хотя Марк даже не притронулся к дубинке. Сэмми моложе, он почти годится кучеру во внуки…

— У тебя ведь нет детей, правда? — говорит Ворон узнику. Тот фыркает в ответ:

— Какое тебе дело?!

Но брови дернулись вверх — кучеру действительно интересно, какое Марку дело. Сэмми не спрашивал узника ни о детях, ни о нем самом. Лишь о его хозяине — опальном герцоге Альмера.

— Нет детей, но прежде были, — говорит Марк. — Ты — серьезный человек, обстоятельный. Обзавелся семьей, родил детей, а потом…

— Заткнись! Не суй свой нос, понял?! — рычит кучер.

Марк пожимает плечами:

— Ну, нет — так нет… Давай-ка я о себе расскажу. Моя дочурка — Лиззи — она знаешь, на кого похожа? На черного котенка. У нее волосы темные, как смоль, и глазища огромные, что монетки. Если ей любопытно, она смотрит вот так, не отводя взгляда, и чуть головку наклоняет. Говорит: «Пап, а па-а-ап… ну скажи мне, почему солнце — оно то есть, то нету? Куда оно ночью девается?» И глядит, пока не отвечу. А когда слушает, то кончик мизинчика в рот кладет — вот так.

Марк показывает. На разбитых губах кучера висит очередное проклятье, но не срывается. Висит, висит. Узник глядит на Марка со страданием и горьким любопытством. Нежность Ворона к дочери причиняет узнику боль.

— Видишь ли, Джонас, — говорит Марк, — пока не родилась Лиззи, я не знал, как можно любить чужих детей. Ну, в смысле, они же тебе никто, с чего их любить-то? Но вот теперь переменилось. Когда вижу ребенка — так и хочется заговорить с ним, угостить чем-то, хотя бы просто по волосам потрепать. И в сердце теплеет. Ты мне можешь, конечно, не верить… но теплеет. Если бы — спасите, боги! — Лиззи умерла, я бы нанялся служить господину, у которого есть маленькие дети. И всего себя им бы отдал… Ведь что еще светлого на свете осталось бы? Только они.

Кучер дышит тяжело и прерывисто. Марк понимает, что седовласый мужик пытается удержать в груди стон.

— У герцога Айдена, — говорит Ворон Короны, — трое детей. Малютка Альберт — милый, тихонький мальчонка. Среднему Альфреду уже четырнадцать, он прекрасно владеет шпагой и вовсю упражняется с рыцарским копьем. Ну а леди Аланис — о ней и говорить нечего, это подлинная драгоценность.

Марк ждет момента, когда кучер не сдержится, и этот момент наступает при звуке последнего имени: узник тяжело вздыхает.

— Я соболезную, — говорит Марк, — сочувствую тебе, Джонас. Беда в том, что мне ведь плевать на твоего хозяина. Вина герцога доказана, ему не отвертеться. Я хотел говорить о леди Аланис — это ее судьба на повестке дня.

— Она невиновна! — кучер едва не срывается в крик. — Отстаньте от нее, отлепитесь! Ее светлость ничего не знала, ни в чем не участвовала! Ты говоришь, любишь дочку? Вот и скажи: ты бы впутал ее в ту мерзость, которой сам занимаешься?!

— Пожалуй, что нет… — неторопливо отвечает Марк.

— Так отстань от ее светлости! Делай со мной, что хочешь, хоть шкуру спусти, я тебе ничего о ней не скажу. И не потому, что упрям, а потому, что нечего сказать! Она ни в чем не замешана, ни в чем!

— Понимаешь, — Марк говорит с сочувствием, — дети растут быстро. Моя Лиззи еще вчера, кажется, ползала на коленках, и, чтобы встать, брала меня за палец всей ладошкой… А сегодня у нее на подоконнике нахожу грязный след. Почему бы? Да потому что вылезала в окно. А это зачем? Затем, что какой-то мальчонка к ней прибегал — представляешь? Я это к тому говорю… с чего ты взял, будто все знаешь о леди Аланис?

— С того, что когда ее светлость хотела с кем увидеться, то всегда брала меня, вот с чего! И когда обидел ее один, то рыдала в карете, а я на козлах сидел и все слышал. Ее светлость очень редко рыдала, не тот она человек. Но если уж плакала, то в карете, а не дома — так, чтобы никто не слышал… один я, понимаешь?! И когда с подружкой своей северной секретничала, то тоже меня не стеснялась — сидели в кабине, шептались, я бы все слышал, если б захотел! И если злилась на кого, то велела мчать, как ветер, и я мчал, а ей было мало, и она лупила кулачком в стенку… А ты говоришь, не знаю ее!

Кучер медлит, переводя дух, а потом добавляет:

— Если уж так тебе нужна девица-заговорщица, то подумай про эту рыжую сучонку.

Марк приподнимает бровь, а Сэмми аж подается к узнику. Марк жестом велит ему молчать.

— Про рыжую?..

— Дочь Медведицы. Это с нее вся дрянь началась, из-за нее все пошло боком! Твой… — кучер мечет взгляд в сторону Сэмми, — твой сынок спрашивал, куда его светлость ездил с игр. Так я тебе скажу, куда. Эта медвежья сучка его шантажировала, вот куда. Она ему подкинула записочку, и милорд велел подать карету. Когда садился в кабину, то записку комкал в ладони и злился. А потом привели ее — эту рыжую. Она села, они поговорили. Конечно, я не слышал, о чем, хотя и мог бы. Потом она вышла — довольная такая. А его светлость — темнее тучи. Рыкнул: скачи давай. И мы поскакали. Знаешь, куда?

Марк качает головой.

— К Ушастому, вот куда. Это главный шептун его светлости. Ты не надейся, не поймаешь: Ушастый давно уже смылся из столицы. Поговорил его светлость с ним, а потом вызвал к себе капитана Дермота. Его-то ты