Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей - Страница 26

Екатерины Ивановны одна удивительная способность. Когда шум становился невыносимым, а пальцы у всех окончательно коченели, она закрывала учебники, доставала из потёртой сумки старенькую довоенную книжку и говорила:

— Ну что, озорники… Немножко погреемся.

Она открывала старенький, зачитанный до дыр томик Андерсена или чеховскую «Каштанку» и начинала читать негромко, без всякого выражения, словно рассказывала что-то своим детям. И происходило настоящее чудо. В классе наступала такая тишина, что слышно было, как потрескивает буржуйка и звякает о стекло замёрзшее перо. Суровые станичные пацаны слушали, затаив дыхание. Кто-то украдкой вытирал нос рукавом, кто-то шмыгал, отворачиваясь к окну. Да что там пацаны — я сам, пятидесятилетний мужик, переживший не один жизненный кризис, чувствовал, как к горлу подкатывает комок, когда несчастная собака засыпала на холодном полу, или когда в финале Федюшка кричал на весь цирк её имя. В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было… В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было, — своим голосом, добротой и верой, что за стенами этой холодной школы всё-таки существует другой, тёплый и справедливый мир.

Тогда-то я и решил, что пора включать свои взрослые мозги. Раз уж я не могу достать для школы дров, надо попробовать выжать максимум из того, что есть.

На следующий день, дождавшись перемены, я подошёл к Екатерине Ивановне.

— Екатерина Ивановна…

— Что, Валя?

— Мне дядя Шура рассказывал… Они, когда в походах ночевали, вокруг костра песок нагревали. Если возле буржуйки поставить старые вёдра с сухим речным песком, он тоже нагреется и потом долго тепло отдавать будет. Мы с ребятами принесём. На Ассе песка много.

Она внимательно посмотрела на меня, потом улыбнулась.

— Ну что ж… Попробовать можно. Только вёдра сами не таскайте. После уроков позовём сторожа.

Через пару дней возле буржуйки уже стояли два старых ведра, почти доверху наполненные песком. Не скажу, что в классе стало тепло, но холод всё же немного отступил. Градуса два-три мы у зимы отвоевали.

Так и жили. По утрам я торопился в школу, после уроков вместе с Пашкой таскал хворост для буржуйки, дома помогал по хозяйству, а вечерами соседи, как и прежде, собирались у нашего репродуктора слушать сводки Совинформбюро. День был похож на день, неделя на неделю. Зима сорок третьего окончательно вступила в свои права.

Именно тогда, среди январских холодов, мама и баба Лиза вдруг объявили, что мы возвращаемся в Махачкалу.

Официальный повод, из-за которого женщины сорвались с места, в моём XXI веке назвали бы запущенным подростковым кризисом. Антонина умоляла приехать и повлиять на её четырнадцатилетнего сына Сергея — двоюродного брата Пашки и Вальки. Серёжка особым патриотизмом не отличался. Пока страна надрывалась на фронте, этот оболтус в тыловой Махачкале совсем отбился от рук: вовсю гулял по девкам, пропадал в порту, выпивал и связался с местной шпаной. Тётя Тоня с ним попросту не справлялась.

Предположу, что были и другие, куда более веские причины для этой поездки. Зимой сорок четвёртого никто не пустился бы в тяжелейший путь только ради воспитания трудного подростка. Настоящим мотивом было выживание. Да, мама что-то зарабатывала, но на те гроши купить в станице было нечего, поскольку станичники и сами едва сводили концы с концами.

Стоило разговору зайти о Махачкале, как баба Лиза всякий раз оживлялась.

— Эх, какая в Махачкале селёдочка… Жирная, каспийская. Посолишь… с лучком, картошечки сваришь — и живи себе.

— Мама, ну какая сейчас селёдка? — вздыхала Нина, складывая очередную штопаную рубашку.

— Будет. Там море рядом. Хоть по карточкам, а дадут. Не то что здесь…

Для бабушки каспийская сельдь была не просто едой. Она была символом сытости, спасением от бесконечного чувства голода и главным богатством Махачкалы.

Прямого поезда из Ассиновской не существовало, и мать договорилась о грузовике. Накануне отъезда с утра царила суета. Баба Лиза заворачивала в полотенце краюху хлеба, несколько варёных картофелин и щепотку соли. Мать перевязывала верёвкой узлы, снова и снова проверяя документы, то и дело делая замечания.

— Валя, не крутись под ногами.

— Пашка, варежки не забудь!

— Да помню я…

Перед самым отъездом мама перехватила станичную почтальоншу.

— Егоровна, — попросила она, — если от Шуры письмо придёт… пожалуйста, сразу перешлите. Вот адрес.

Почтальонша аккуратно разгладила клочок старой газеты, на котором мама крупными буквами написала махачкалинский адрес.

— Не переживай, Ниночка. Как придёт, в тот же день отправлю. Дай бог, чтобы пришло…

Оставить Шурасика без ниточки, связывающей с нами, казалось немыслимым.

Закутавшись в одеяло и тот самый дагестанский ковёр, мы едва не окоченели в кузове совхозной полуторки. Мороз пробирал до костей. Сквозь щели в брезенте тянуло ледяным ветром, колёса то и дело проваливались в разбитую колею, и нас подбрасывало так, что зубы клацали сами собой.

На узловой станции оказалось не легче. Люди грелись кто как мог: притопывали, дули на закоченевшие пальцы, прятали лица в воротники. Когда наконец подошёл поезд, толпа качнулась вперёд.

— Не напирай!

— Ребёнка пропустите!

— Куда ж вы с узлами⁈

Каким чудом мы оказались внутри вагона, я так и не понял. Сидели прямо на своих вещах, тесно прижавшись друг к другу. От сырых полушубков пахло овчиной, дымом и холодом. По местным меркам мы были одеты ещё неплохо. На ногах у всех были бурки — высокие войлочные сапоги с кожаной подошвой, здешняя замена валенкам. За два года жизни на Кавказе я почти перестал их замечать. Здесь бурки носили едва ли не все. Зимы были сырые, валенки быстро отсыревали, а местная войлочная обувь лучше переносила и снег, и грязь. Не скажу, что в них было особенно тепло, но с толстыми шерстяными носками ноги всё-таки не мёрзли.

Баба Лиза всю дорогу шептала себе под нос:

— Ничего… До Махачкалы доберёмся. Там селёдочка… Там полегче станет…

Я же мысленно настраивался на встречу со своим новым «педагогическим объектом» — четырнадцатилетним гулякой Сергеем.

Новая квартира тёти Тони до войны считалась верхом советского шика. Отдельная, своя. И главное — с собственной кухней. Антонина рассказывала об этом с особой гордостью. Тётин муж успел обеспечить семье этот надёжный тыл.

Правда, комната в квартире была всего одна. Когда мы втащили внутрь узлы, ковёр, чемоданчик и бабушкину корзину с овощами, свободного места почти не осталось.

Двоюродный брат молча стоял у окна, засунув руки в карманы.

— Здорово, Серёжка, — первой улыбнулась мама.

— Угу.

—