Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей - Страница 15

суд пытался примирить супругов. Затем наступал этап публичного позора. Чтобы вы понимали, действовавший тогда указ требовал за счёт заявителя обязательно публиковать объявление в местной газете. Борькина мать уже сходила в редакцию «Советской Кубани» и заплатила двести рублей за короткую заметку: «Хмель А. И. возбуждает дело о расторжении брака с Хмель В. П. Дело подлежит рассмотрению в суде».

После этого, через месяц-полтора, народный суд Краснодара проведёт заседание. Убедившись, что примирение невозможно — муж арестован по 58-й статье, — суд передаст дело на окончательное рассмотрение в Краснодарский краевой суд. В 1951 году только он имел право окончательно расторгнуть брак.

Думаете, на этом всё заканчивалось?

Не тут-то было.

Лишь спустя ещё несколько месяцев краевой суд выносил окончательное решение. Причём я рассказываю вам самую обычную процедуру того времени. Для большинства заявителей все судебные издержки обходились примерно в две тысячи рублей. Для жён осуждённых по 58-й статье размер пошлины нередко снижали — иначе многие просто не смогли бы пройти всю эту процедуру.

Потом, получив выписку из решения суда, Анна Ивановна сходит в ЗАГС, а оттуда — в паспортный стол городской милиции. Только тогда ей выдадут новый паспорт на девичью фамилию Белова.

Кажется, я начал понимать, почему далеко не все жёны арестованных в эти годы оформляли развод. Зачастую они просто не могли этого сделать, если рядом не находилось человека, готового помочь деньгами. А где-нибудь в деревне или маленьком селе шансов почти не было. Не наездишься по судам. Не наскребёшь нужную сумму. Проще остаться с клеймом «жена врага народа».

Но для Бориса сейчас было важно другое: процесс наконец пошёл. В среду утром я сам купил газету с объявлением о разводе и вручил её нашему комсоргу. К комсомольскому собранию школы мы были готовы.

Накануне вечером я с Борькой часа три репетировал его выступление.

— Нет, Борька, не верю! — со злостью грохнул я кулаком по столу, отчего жестяная кружка с водой жалобно дзынькнула. — Ты не наговариваешь на отца, пойми ты своей упрямой головой! Ты играешь роль. Самую главную роль в своей жизни, от которой зависит твоё будущее. Ты артист? Так сыграй так, чтобы я поверил!

Борька сидел на краю кровати, бледный и злой. Губы у него дрожали.

— Валька, я не могу… Он же отец мой, я его люблю. Он меня на рыбалку возил, он добрый… Какой же он «враг»?

Я схватил Бориса за плечи и встряхнул.

— Твоего отца там, в подвалах МГБ, уже никто не спросит, добрый он был или нет! Государственную машину не остановить, Борька. Если ты сейчас сопли распустишь — они раздавят и тебя, и Анну Ивановну. Твой отец первым бы тебе сказал: «Спасай мать, сынок!». А ну, встал! Расправил плечи! Подбородок выше. Сделай так, чтобы через десять лет я сидел в тёмном зале кинотеатра, смотрел на тебя на огромном экране и гордился. Вспоминал эту репетицию и гордился тем, что видел твоё первое выступление перед публикой, которое закончилось триумфом. Давай, Белов… Начали!

Борька сглотнул, на секунду закрыл глаза, а когда открыл — передо мной словно стоял уже другой человек. Взгляд его заледенел, плечи распрямились. Звенящим, чистым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, он заговорил, чеканя каждое слово:

— Товарищи! Комсомольцы! Я стою перед вами не для того, чтобы оправдываться. Произошедшее в моей семье стало страшным, оглушительным ударом и для меня, и для моей матери. Я вырос в советской стране, с первого класса воспитывался в духе идеалов Ленина — Сталина, и известие об аресте человека, которого я считал своим отцом, стало для меня личной трагедией.

Партия и товарищ Сталин всегда учили нас, комсомольцев, политической бдительности. И сегодня я вынужден признать: в собственном доме я этой бдительности не проявил. Я не разглядел, не понял, что рядом со мной находился перерожденец и антисоветский элемент, ведший подрывную деятельность против нашего социалистического государства. Мне невыносимо больно произносить эти слова, но истина и верность Родине для меня выше родственных связей.

Моя мать, Белова Анна Ивановна, подала заявление в народный суд о расторжении брака. Наша семья решительно и навсегда отмежёвывается от предателя. Мы порываем с ним любые отношения. Я прошу комитет комсомола и всю нашу организацию не судить меня по чужим грехам. Я не соучастник. Прошу дать мне возможность доказать своей учёбой, трудом и будущей службой в армии, что я достоин носить на груди комсомольский значок. Я — Борис Белов. Моя Родина — Советский Союз!

В среду актовый зал напоминал зал судебных заседаний, хотя внешне всё выглядело как обычно. Ребята входили молча, не шумели, не толкались, а тихо рассаживались по местам.

Борька Хмель сидел в первом ряду.

За столом президиума расположились директор школы, какой-то представительный товарищ — судя по всему, из райкома комсомола — и Николай Воронов. Справа от него сидел Лужской. В глазах этого хлыща горело нескрываемое, торжество. Рядом расположился Сергей Самарин, уже раскрывший свой неизменный блокнот и готовый записывать каждое слово. Слева от Николая занял место Лёнька Радченко с моей газетой в руках.

— Товарищи, прошу тишины, — голос Воронова прозвучал без прежней звонкости. — На повестке дня экстренное персональное дело комсомольца Бориса Хмеля. В связи с поступившими материалами из… в связи с арестом его отца за антисоветскую деятельность ставится вопрос о дальнейшем пребывании Бориса Хмеля в рядах ВЛКСМ.

Лужской тут же взял слово, даже не дожидаясь, пока Воронов закончит:

— Товарищи комсомольцы! — Герман вскочил и цепко оглядел присутствующих. — Мы учимся в лучшей школе Краснодара. На нас смотрит весь край. И среди нас, как выяснилось, пригрелся змеёныш! Отец Хмеля вёл антисоветскую агитацию против советской власти. Мог ли Борис не знать об этом? Нет! Я считаю, что персональное дело Хмеля — это проверка нашей с вами политической бдительности. Предлагаю исключить его из рядов ВЛКСМ! И пусть это станет уроком для всех, кто забывает о классовой чуткости!

Самарин согласно закивал, злорадно косясь в мою сторону. Он ждал. Я же смотрел на Колю Воронова, который едва заметно, умоляюще мотнул головой: «Не смей, Валька, сиди». Я и не думал выступать в защиту, потому что система переедет меня и не заметит, а Борьке это всё равно никак не поможет. Нужно играть по их правилам, чтобы выжить и не испортить свою характеристику.

Затем выступил комсорг десятого «Б» класса. Радченко показал газету с объявлением о разводе матери Бориса и предложил ограничиться строгим выговором с занесением в учётную карточку вместо исключения из комсомола.

После