Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин - Страница 48

владельцы, какие письма они на нем писали, какие контракты заключали. Мне будет жаль попрощаться со столом. Одну спальню мы оставили себе, одну переделали под гостевую, где сейчас спит Кристина, а в третьей оборудовали балетный зал: застелили пол специальным линолеумом, вдоль стен повесили зеркала и укрепили балетный станок. Марина, когда была помоложе, там тренировалась сама и теперь тренирует девочек, это удобно – особенно летом, когда балетная школа закрыта и не надо платить за аренду.

Мы готовились встречать старость. Я ездил на советы директоров компаний, своих и чужих, но в основном оставался дома. Я привыкал к дому, привыкал к созданному Мариной уюту. С мая по октябрь я пользовался паромом, мне особенно нравилось возвращаться на нем из своих поездок, я с нетерпением ждал на палубе, когда встающая из-за горизонта плоская коса Кейп-Кода радостно возвестит о приближении к дому. Казалось, так будет всегда. Наши сбережения, вложенные в акции, росли, но в конце 2019 года все ожидали великой коррекции, и по совету Карена я вышел в кеш.

Коррекция и в самом деле пришла, откуда ее совсем не ждали. Сначала был Covid, Массачусетс вместе с Нью-Йорком попал в самую первую волну, хотя на Кейп-Коде случаев заражения было мало, все-таки все случилось не в разгар туристического сезона. После Covid’а все научились работать удаленно, и я покидал наш дом все реже и реже, не испытывая по этому поводу сожаления. Мы поменяли мебель на «палубе» и вызвали мастера починить камин, который сломался при старых хозяевах. Из-за Covid’а мое привыкание к дому завершилось гораздо быстрее, он становился все роднее и роднее, я с удовольствием разгребал листья в саду, расчищал жухлую траву от красно-желто-оранжевых листьев, а вечерами мы топили камин и ужинали у камина вдвоем. Нам было не скучно, совсем не скучно, мы словно выговаривались за те годы, что я находился далеко от нее. Тогда-то мы и решили: что бы кругом ни происходило, мы будем дарить друг другу только позитивные эмоции и каждый день делать праздником.

Мир вокруг менялся стремительно и необратимо. Сначала можно было делать вид, что это нас не касается, потом это становилось все сложнее. После Covid’а стало особенно понятно, что планета умирает намного быстрее, чем предсказывали самые отчаянные пессимисты, и что этот процесс не остановить – изменение климата начало принимать все более экстремальные формы. Государства в спешке тратили огромные деньги, но ничего не помогало – равновесия было не вернуть, спираль изменений раскручивалась все быстрее, холод сменялся жарой, и наоборот. Несколько лет подряд у нас летом стояла жара за 110 °F[80], а на Среднем Западе и того больше, сельское хозяйство оказалось разорено, в Калифорнии погибли виноградники, и цены на вино выросли в пять раз. Майами стал первой жертвой – канализация вышла на поверхность и залила весь город. Затем в Европе начали уходить под воду города – первым пострадал Амстердам, затем во время холодов и зимнего шторма прорвало дамбу на Темзе, и вода залила Лондон, весь мир обошли кадры, как на Трафальгарской площади плавают машины и люди спасаются у колонны Нельсона, гроздьями висят на фонарях около Стрэнда и вокзала Чаринг-Кросс. Венеция и Петербург держались за счет своих дамб и не столь разрушительных (пока) штормов. У нас тоже все изменилось, если тайфуны раньше обрушивались на Флориду, то потепление расширило зону тропических температур воды на север, теперь ураганы формировались гораздо дальше, и под их ударами все чаще оказывались Нью-Джерси, Нью-Йорк, Коннектикут, даже до нас иногда доходило. Бесснежные осенние и зимние штормы становились особенно жестокими, ветер свистел над растревоженным океаном, массивные серые волны вгрызались в дюны. Казалось, ветер доносит рыдания из растревоженной глубины океана.

В какой-то момент у меня появилась привычка измерять береговую эрозию. Я приезжал на телеграфную станцию Маркони, где больше ста лет назад провели первый трансатлантический телеграф, и измерял шагами расстояние от границы моря до дюн. Не знаю, зачем мне это было надо, скорее это диктовалось привычкой «What you can measure, you can manage»[81], но результаты измерений очень скоро стали неутешительными. Океан поедал дюны, и чем дальше, тем скорее. Через год пятьдесят шагов превратились в сорок, а через два – уже в двадцать пять. Сначала писали, что могут быть сезонные, даже годовые колебания, а потом все вернется, но внезапно местные газеты и интернет-ресурсы стали бить тревогу о наступлении океана. Я не говорил об этом Марине, мы же дали друг другу обещание дарить только позитивные эмоции, и именно поэтому держать тревогу в себе становилось все сложнее и сложнее. Я стоял у станции Маркони, смотрел на разваливающиеся дюны и вглядывался в даль океана, как будто оттуда, из глубины должна была появиться неведомая опасность. Я так долго и напряженно всматривался в океан, что мне начинало казаться, как будто он взбухает вдали, дышит, и каждый его вздох становится глубже и прерывистее, как у больного лихорадкой, и скоро его прорвет хрипом. «Мы беззащитны перед стихией, – думал я, – со всеми нашими технологиями нам кажется, что мы сможем ее остановить, но она сметет наши технологии и не поморщится, и нас заодно – доведших планету до такого состояния». Именно тогда мне стали сниться сны: торчащие над водой небоскребы Нью-Йорка, голова статуи Свободы и ее высоко выступающий факел, превратившийся в остров, волны, гуляющие по улицам Манхэттена, соль, сырость, водоросли на фасадах зданий – и полное отсутствие людей. Я понимал, что это выглядело как дешевый фильм-катастрофа, но сны от этого сниться не переставали – я плыл на лодке по каналам, где когда-то были улицы Мидтауна, между шпилем Эмпайр-стейт-билдинг и Хадсон-Ярдс и что-то искал, постоянно что-то искал. Я был один – Марины не было рядом. И тогда мне стало казаться, что здесь мы не встретим старость.

Я слышу шаги в гостиной, но это не шаги Марины, более робкие, стеснительные.

– Привет, – говорю я Кристине, выходя в гостиную. – Сделать тебе сок и хлопья?

Кристина – милая воспитанная девочка одиннадцати лет из русско-американской семьи, ученица Марины из «Бостон балет», где Марина иногда дает мастер-классы. У нее светлые соломенные волосы, всегда уложенные в пучок, – за тридцать пять лет совместной жизни с Мариной я привык к такой прическе – большие, в пол-лица, выразительные зеленые глаза и веснушки, весело рассыпанные по щекам. Из рассказов Марины я понял, что Кристина делала большие успехи и уже переросла провинциальный «Бостон балет», родители хотели ее отдать в самую лучшую школу – «Нью-Йорк сити балет», но с первого раза ее туда не взяли. То