Лесной посох - Владимир Пайлодзе - Страница 55

Фарход Рахимов. Все трое приехали из бедных кишлаков, где за копейку вкалывали на чужих стройках с шестнадцати лет. Когда их через подставные фирмы привезли на объект с жестким режимным контрактом на полгода, они поначалу молча, без вопросов выполняли любую работу — месили бетон, таскали кирпич, рыли траншеи. За тройную оплату в твердой валюте они были готовы пахать хоть круглосуточно.

Но через три месяца, когда подошел срок окончания их контракта, произошло то, чего я никак не ожидал.

Был обычный вечер. Я обходил стройку, проверяя кладку стены нового жилого дома, когда Рустам — старший из братьев, молчаливый, жилистый мужик с глубоким шрамом через всю щеку — робко подошел ко мне и, мямля, стал переводить через своего земляка Фархода:

— Князь... у нас вопрос. Большой вопрос. Мы контракт отработали, да? Все сделали, как договаривались. Домов построили — двенадцать. Стену заложили — триста метров. Ты нам платил хорошо, мы благодарны. Но... у нас просьба.

Я остановился, внимательно посмотрел на него:

— Говори, Рустам.

Братья переглянулись, Фарход глубоко вздохнул и продолжил перевод:

— Мы хотим остаться. Навсегда. Здесь.

Я на секунду замер. Этого я точно не ожидал.

— Ты понимаешь, Рустам, что это значит? Назад дороги не будет. Никогда. Семьи ваши там, в кишлаках. Матери ваши старые. Жены, дети. Вы их больше не увидите.

Рустам медленно, тяжело кивнул. В его темных, глубоко посаженных глазах я увидел не страх, а какую-то странную, тихую решимость — решимость человека, который давно всё для себя решил.

— Князь, — тихо, через переводчика заговорил он сам, и я с удивлением понял, что за эти месяцы он выучил несколько русских слов. — Там, дома... у нас ничего нет. Кишлак бедный. Работы нет. Деньги отправлял — мать лечил, сестре на приданое. Но сам... сам я там чужой. Всегда чужой. Здесь, у тебя... я первый раз в жизни чувствую — я человек. Не раб. Не гастарбайтер. Человек.

Фарход подхватил, горячо закивав:

— Князь, и я тоже. У меня там отец пьет, братья воруют. Здесь я работаю, как хочу. Живу, как хочу. И знаю — мои дети здесь будут не нищие. Здесь они будут... — он поискал слово, — свободные.

Джамшид, младший брат, молча достал из кармана рабочей куртки сложенную вчетверо фотографию — старая женщина в платке, двое детей, худые, с большими глазами.

— Это мать и мои дети, Князь. Я им деньги отправлял каждый месяц. Но они там умрут. Медленно. От голода, от болезней. А здесь... здесь ты нам даешь дом. Настоящий дом. Не барак. Дом. Мы будем работать на тебя до смерти. Только возьми нас.

Я долго молчал, глядя на этих трех мужиков — грязных, уставших, с мозолистыми руками и обветренными лицами. Они построили здесь двенадцать домов своими руками. Они рисковали, проходя через портал, не зная, что их ждет. И теперь они просили остаться — не ради денег, не ради комфорта, а ради чего-то большего. Ради достоинства. Ради будущего своих детей.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Остаетесь. Но на условиях. Первое — ваши семьи там. Мы найдем способ переправить их сюда. Это будет сложно, опасно, но мы сделаем. Второе — вы принимаете нашу веру, нашу правду. Третье — вы работаете здесь не как гастарбайтеры, а как полноправные жители. Получаете дом, землю, пай. И ваши дети будут учиться в нашей школе. Согласны?

Рустам медленно, торжественно кивнул. Фарход и Джамшид последовали его примеру. И в эту секунду я понял одну важную вещь: мы строили не просто город. Мы строили новое племя. Новую общность. И в эту общность входили не только русские ветераны и древлянские охотники, но и два узбека с таджиком, которые нашли здесь то, чего не могли найти дома — себя.

На следующий день я рассказал об этом отцу Анатолию. Он долго молчал, перебирая четки, а потом тихо сказал:

— Князь, это знак. Если даже язычники из далеких кишлаков тянутся к нашей вере и нашей правде — значит, мы на верном пути. Христос пришел не для иудеев только, а для всех народов. Крести их, и пусть строят дальше.

Так Рустам, Джамшид и Фарход стали первыми не-славянскими жителями нашего нового мира. Отец Анатолий лично крестил их в хрустальной реке, дав им христианские имена — Роман, Дмитрий и Федор. И когда через два месяца мы тайно переправили через портал их семьи — старых матерей, жен и детей, — они плакали не от горя, а от счастья. Потому что впервые в жизни у них был настоящий дом.

Эта история быстро разнеслась по стройке. И еще трое гастарбайтеров — двое киргизов и один молдаванин — тоже попросились остаться. Я не отказал никому. В конце концов, нам нужны были не только воины, но и рабочие руки. И если человек готов был сжечь мосты и стать частью нашего нового племени — мы принимали его.

Но главным, самым трепетным и святым чудом этого строительного периода стала, конечно же, маленькая Алинка — девятилетняя дочка Андрюхи Меха.

Её скрытно переправили через медицинский бокс в самом начале третьего месяца стройки. Девочка была настолько слаба из-за многолетней изнуряющей химиотерапии, потеряла все волосы и почти не могла говорить, что Андрей нес её через мембрану портала на руках, бережно, со слезами на глазах прижимая к широкой груди исхудавшее, бледное и почти невесомое тельце. Док лично оборудовал для неё первую стерильную жилую комнату в уже готовом, прочном кирпичном двухэтажном доме, где воздух был чист от городской гари.

Эффект уникальной древней аномалии зеркального мира сработал на больном ребенке с сокрушительной, благословенной силой. Уже на третий день пребывания за чертой к Алинке вернулся здоровый, давно позабытый аппетит, она попросила у отца домашней еды. На искусанных болезнью губах проступил нежно-розовый, здоровый румянец. Через неделю девочка сама, твердо и уверенно, без посторонней помощи встала на ноги и впервые вышла на залитую летним солнцем веранду. Её онкологические маркеры, которые Док тайно проверял по крови через свои экспресс-тесты в лагерной лаборатории, стремительно падали, возвращаясь к абсолютной медицинской норме. Тотальная регенерация клеток десятого века буквально выжигала метастазы из детского организма, полностью переписывая ткани и возвращая ребенку жизнь.

Видя, как его счастливая дочь весело бегает по двору,