Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский - Страница 51

не по своей воле. И оба раза мне никто ничего не дал.

— По второму разу тебе дали половину яблока в тот же вечер, — напомнил я.

— Половину, — повторила Нюша с нажимом.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте я объясню, как это будет считаться, и вы решите, устраивает вас это или нет.

— Слушаем, — сказал Феликс.

— У Нюши строгая диета, — сказал я. — Дело тут не в жадности. Мини-пиги склонны к ожирению печени по породе, я вижу её анализы. У неё есть недельная норма фруктов, и эта норма не увеличивается ни за какие заслуги.

— Значит, отказ, — отрезал Феликс.

— Значит, перераспределение, — сказал я. — Норма остаётся прежней. Но в ту неделю, когда был ночной подъём, вся недельная норма фруктов выдаётся одним куском в один день. Целое яблоко, крупное, за один раз.

Нюша молчала некоторое время.

— А сколько это по весу? — спросила она.

— Примерно вдвое больше того, что ты обычно получаешь за раз, — ответил я.

— А если два подъёма за неделю? — спросила Нюша.

— Тогда два дня по целому яблоку, — сказал я. — А в остальные дни фруктов нет вообще.

— А если три подъёма? — спросила она.

— Нюша, — сказал я. — Если у нас за неделю случится три ночных подъёма, яблоки будут волновать нас в последнюю очередь.

Она подумала ещё.

— Я хочу два, — согласилась Нюша.

— Одно, — сказал я. — Крупное. Из тех, что Люба берёт на рынке, а не из коробки.

Такие ей нравились больше всего.

Нюша посмотрела на Феликса, он в её сторону даже не повернулся.

— Согласна, — сказала Нюша.

— Записываю, — отчитался Денисов. — «Пункт первый удовлетворён частично. Компенсация в форме единовременной выдачи недельной нормы фруктов в день, следующий за ночным подъёмом. Медицинские ограничения сохраняются».

— Пункт второй, — сказал Феликс. — Единица «Хамелеон». Эклер.

Паскаль приподнял голову с хвоста.

— Отказ, — сказал я.

— Основание? — спросил Феликс.

— Поджелудочная. Паскаль, ты сам помнишь, чем кончилась история с лукумом. Ты потом неделю сидел на воде и рисе. Один эклер в неделю это не жадность руководства, это предел, за которым начинается панкреатит, и с этого предела я не сдвинусь ни на грамм ни за какие требования.

— То есть моя работа ничего не стоит, — сказал Паскаль, вдруг став видимым.

— Твоя работа стоит ровно столько же, сколько её работа, — сказал я. — Просто платить я тебе буду не тем, чем ты хочешь, а тем, от чего ты не сляжешь.

— И чем же? — спросил он.

— Печёной тыквой.

В холле стало тихо.

— Чем-чем? — переспросил Паскаль.

— Тыквой, — повторил я. — Запечённой, без сахара, масла, порезанной кубиком, тёплой. Сладкая, мягкая, для тебя безвредная.

— Это овощ, — сказал Паскаль. — Мне предлагают в качестве компенсации за ночной переход овощ.

— Тебе предлагают то, что ты сможешь съесть без последствий, — сказал я. — Хочешь, попробуй сначала. Люба, у нас есть тыква?

— Полтыквы дома лежит, — отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. — Завтра принесу запечённую, у меня духовка нормальная, а тут я в это железо лезть не буду.

— Значит, завтра, — сказал я.

— Сутки, — сказал Паскаль. — Я жду овощ на пробу сутки. Не дольше…

Он повозился, устраиваясь поудобнее, и оба его глаза сошлись на мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я соглашаюсь. Но требую внести в протокол отдельной строкой, что согласие дано под давлением руководства и при отсутствии альтернатив.

— Вносите, Кирилл Андреевич, — сказал Феликс.

— Вношу, — сказал Денисов и, надо отдать ему должное, ни разу не улыбнулся.

— Пункт третий, — продолжил Феликс. — Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках.

— Отказ, — ответил я.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

— Обоснование, — сказал он.

Вот здесь я перестал шутить.

— Феликс, — сказал я. — В холл ходят чужие люди. Каждый день, с девяти до восьми. Хозяева, курьеры, представители поставщиков, инспекторы, комиссии. Через этот холл за прошлый месяц прошло человек триста.

— Я знаю.

— На моей стене не может висеть фотография зверя, которого по документам ГосВетНадзора не существует. Ни в рамке, ни без рамки, ни в углу, ни за стойкой. Потому что первый же человек, который на неё посмотрит и задаст вопрос, поставит нас в положение, где придётся врать в лицо. А второй не задаст вопрос вслух, а запомнит и позвонит куда следует.

Нюша перестала топтаться на месте.

— То есть нас нельзя показывать, — сказала она тихо.

— Пока нельзя, — кивнул я.

В холле сделалось совсем тихо, и я понял, что сказал это неудачно, но исправлять было бы хуже.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Отказ по существу или отказ по обстоятельствам?

— По обстоятельствам, — сказал я. — Целиком и полностью по обстоятельствам. Появятся документы, повешу первым же делом. Даю слово.

Комендант помолчал.

— Кирилл Андреевич, — обратился он. — Внесите отказ с обоснованием. Формулировка: «Отказано по обстоятельствам непреодолимого характера, связанным с отсутствием правового статуса личного состава. Вопрос переносится на период после легализации».

— Внёс, — отчеканил Денисов.

— Профсоюз считает такую формулировку удовлетворительной, — сказал Феликс.

Денисов дописал последнюю строку, перечитал протокол про себя, кивнул и развернул лист ко мне.

— Подписывайте, — сказал он. — И вторая сторона тоже.

Пауза вышла долгая.

Я расписался и подвинул лист на середину стойки, все трое посмотрели на него, а потом друг на друга.

У Нюши были копытца, у Феликса крылья.

— Я могу поставить отпечаток, — предложила Нюша. — Копытом. С краской.

— Отпечаток копыта собственноручной подписью не считается, — сказал Денисов.

— А клюв? — спросил Феликс.

— И клюв тоже, — ответил Денисов.

— На меня можете не смотреть, — сказал Паскаль. — У меня суставы гнутся в другую сторону. Я держу ветку, ручку я не удержу.

Денисов вздохнул, придвинул лист обратно и расписался внизу сам.

Под своей подписью он аккуратно вывел строчку, которую я потом вспоминал ещё долго.

«С чьих слов записано верно. Подписано дежурным по учреждению за лиц, не имеющих физической возможности подписания».

— Копию мне, — указал Феликс.

— Копию в дело, — сказал Денисов. — А вам я зачитаю вслух, когда попросите.

* * *

Игорь Васильевич приехал в одиннадцать, вошёл в смотровую первым, а переноску занёс следом.

Был он лет пятидесяти, в хорошем пальто, из тех клиентов, которых присылает Гольдман. Такие приезжают с готовым диагнозом и с папкой, которая у него действительно была.

На стол он выставил три коробки корма.

— Вот, — сказал Игорь Васильевич. — Это последний. До него был вот этот, до него вот этот. Все три гипоаллергенные и беззерновые, один вообще на насекомом белке. Полтора месяца, Михаил Алексеевич, и без толку. Никак эта аллергия не проходит.

— Показывайте зверя, — велел я.

Из переноски вышел серебристый лисокот.

Красивый, крупный, ухоженный до последнего волоска, по нему сразу было видно