Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников - Страница 25

«23:20. Разделение. Тройке: ППШ — 3, ДП — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около трехсот двадцати, патроны семьдесят два на пятьдесят четыре — около трехсот, тротил — четыре килограмма. Группе прикрытия: ППС — 1, винтовка — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около восьмидесяти. Спирт — один флакон». Закрыл блокнот, спрятал. Фиксация. Основа для отчета, если вернется кто-то один.

Повернулся к Соколову. Тот уже бодрствовал, приподнявшись на локте. Его лицо в полумраке казалось восковым, запавшим у висков, но глаза горели чистым светом.

— Вихрь. Рация остается с тобой. Готовность?

— Так точно, товарищ майор. — Голос Соколова был хриплым, но без дрожи. Он кивнул в сторону рации «Север-бис», стоявшей у его ног. — Батарея рабочая, под одеждой. Вторая — в термоконтейнере на нарте. Антенна-луч на катушке, развернуть за три минуты. Проволочная — запасная, в боковом кармане. Частоты и шифр «Зенит» — в памяти. Ключ в кармане.

— Сеанс связи в шесть тридцать. Мой позывной — Буран-1, ваш — Буран-2. При пропуске сеанса… — Петров сделал минимальную паузу, достаточную, чтобы все поняли. — Действуйте по обстановке. Приоритет — любой ценой доложить в Центр о «кроте». Любой.

— Понял, товарищ майор. Любой ценой.

Петров пододвинул к нему по брезенту ППС-43 и два изогнутых магазина.

— Гранат не даю. Шуметь не будешь. Если что — последний магазин на прорыв к морю. Координаты точки «Омега» помнишь?

— Как свои пять пальцев.

— Фляга. — Петров достал свою, алюминиевую, потертую, с вмятинами. Она была полной. От нее слабо пахло спиртом. — Это не для раны. Спасение от холода. Пить по глотку, не больше. Приказ.

Он положил флягу ему на грудь, рядом с пистолетом. Соколов кивнул, его рука в рукавице легла поверх холодного металла, прижимая флягу к телу.

Петров встал. Его тень, огромная и угловатая, метнулась по потолку грота. Он в последний раз окинул взглядом пространство: печку-буржуйку, в которой еще тлели угли, брезент с остатками снаряжения, тени двух людей, которых он оставляет. Она стояла навытяжку, винтовка у ноги, ожидая последних слов.

— Капитан Ковалева — Снег.

Она вздрогнула от полного имени:

— Я, товарищ майор.

— Ваша зона ответственности — периметр в ста метрах от входа. Ни одного нового следа на снегу. Воду добывать только из старого, синего льда у задней стенки грота, не дальше тридцати шагов. При обнаружении противника в пределах видимости — тихая тревога. Увести Вихря в глубь грота, за второй изгиб. Оборонять проход.

Он помолчал. Его голос, уже тихий, стал совсем плоским, лишенным каких-либо обертонов, как диктовка устава.

— Четкий приказ на крайний случай. Если противник ворвется в грот и будет реальная угроза захвата Вихря живым, вы обязаны его ликвидировать. Затем — себя. Не оставлять врагу оперативных данных и живых свидетелей. Понятно?

Ковалева вдохнула так резко, что иней на шерстяной маске у рта колыхнулся. Ком в горле мешал сглотнуть. Она кивнула, но поняла, что он ждет ответа.

— Понятно, товарищ майор. Приказ принят.

— Сигналы. — Он достал из-под полы ракетницу, короткую, как обрубок. — Красная — тревога, нас обнаружили, готовьтесь к своему бою. Три зеленые — задача выполнена, идем к вам. Две красные подряд… — Он сделал микроскопическую, но заметную паузу. — Не стрелять без крайней нужды. Свет и днем виден за километры. Крайний срок подачи нами сигнала — 9:00.

Он протянул ей две картонные гильзы — обе красные. Она взяла их. Они были ледяными, почти прилипали к коже рукавиц.

Волков и Иванов уже были похожи на снежных идолов. Надеты маски-намордники, оставлены только узкие прорези для глаз. ППШ на длинных ремнях на груди, вещмешки за спиной, лыжи поставлены вертикально у ноги. Они стояли у входа, два силуэта, застывшие в последнем ожидании. Иванов обматывал белым бинтом из санитарной сумки металлические пряжки на рюкзаках и карабины, глуша возможный лязг. Волков последний раз проверял, не примерзли ли тросики креплений на лыжах к стальным скобам.

Петров напялил маску. Лицо исчезло. Остались только эти серые, ничего не выражающие щели. Он сделал шаг к Соколову, присел на корточки рядом, положил руку на его плечо. Хлопнул тяжело, по-мужски, раз-другой.

— Продержись, Вихрь. Держи связь.

— Не задерживайтесь там, товарищ майор, — выдавил Соколов, пытаясь ухмыльнуться. Получился напряженный оскал, обнаживший сжатые зубы.

Петров встал. Он посмотрел на Ковалеву. Долгим, невыносимо долгим взглядом, который тянулся секунды, а казалось — минуты. В этом взгляде была вся тяжесть принятого решения, вся немыслимая ставка на ее выдержку. И еще что-то, что она не осмелилась назвать даже про себя, — тень сожаления? Нет, не сожаления. Признания. Признания того, что он оставляет лучшее, что у него есть, на волоске. Потом он резко кивнул Волкову.

Тот откинул плащ-палатку.

Удар был не от ветра — его еще не было. Удар абсолютного, сухого холода в минус двадцать пять. Он ворвался в грот, как жидкий азот, выжигая остатки тепла из легких Ковалевой, заставляя ее рефлекторно задержать дыхание. За проемом открылась бездна — чернота, усыпанная немигающими, ледяными бриллиантами звезд. Тишина снаружи была не просто отсутствием звука. Это был гул вакуума, звенящая, давящая на барабанные перепонки пустота, в которой даже собственное сердцебиение казалось предательски громким.

Волков скользнул в эту черноту первым. Бесшумно. Одна секунда — его силуэт в проеме, затем — растворение в темноте. Иванов перевалился через низкий порог следом, его массивная фигура на мгновение заслонила звезды, потом и он был поглощен тьмой.

Петров на пороге обернулся. Не к людям. К месту. К точке на карте, которая на несколько часов перестала быть укрытием, а стала клеткой. Его взгляд, не видящий из-за маски, скользнул по синим прожилкам стен, по потухшей печке-буржуйке, по брезенту с жалкими остатками снаряжения, по лицу Соколова, по ее винтовке, прислоненной к стене. Он замер на долю секунды. Потом шагнул вперед. И исчез.

Она бросилась к выходу, присела на корточки у самого края, вполовину высунувшись наружу. Холодный воздух обжег лицо, тут же начал сковывать влагу на ресницах. Сначала она ничего не видела. Только беспощадную россыпь звезд и бесформенную, чуть более светлую белизну снега. Потом слух, напряженный до боли, начал вычленять из звенящей тишины звуки. Глухой, аккуратный скрип — наст, продавливаемый под лыжами. Еле слышное шуршание ткани о ткань — маскхалат о бекешу. Потом короткий, приглушенный скрежет — где-то в темноте кто-то проверил ход затвора на ППШ, не досылая патрон, просто желая убедиться, что механизм не застыл.

Глаза постепенно привыкли, начали различать контрасты. Метров в двадцати, на фоне чуть более светлого снежного поля, три темные, низкие фигуры. Они выстроились в четкую цепочку. Волков впереди, уже пристегнувший лыжи. Петров в центре, чуть сбоку. Иванов замыкает группу, его