Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников - Страница 13

в слабости.

И тогда из-за ближайшей глыбы льда, из глубокой трещины, куда, казалось, нельзя было пролезть, донесся стон — сдавленный, полный боли, в котором чувствовалась агония.

Иванов мгновенно развернул пулемет, припав к прикладу. Его палец лег на спуск. Ковалева сверху, не сходя с позиции, плавно навела ствол винтовки точно на источник звука. Волков сделал шаг вперед, прикрывая собой Петрова, его ППШ уперся в щель между льдинами.

Петров двинулся первым. Не спеша, ставя ноги так, чтобы не скрипеть, не хрустеть снегом. ППШ на плече, но палец на спуске, взгляд прикован к черному разлому во льду.

Он подошел вплотную. Заглянул внутрь. В глубокой промоине, где лед отступал, образуя нечто вроде маленькой пещерки, лежал четвертый. Тот, кого они не видели и не слышали во время боя. Мальчишка. Лет восемнадцати, не старше. Лицо обморожено, щеки в струпьях и сосульках замерзших слез, губы потрескались в кровь, которая тоже замерзла, превратившись в черные корки. Но главное — его нога. Правое бедро было разворочено — не чистым, аккуратным входным отверстием от пули, а рваной, страшной раной размером с кулак. Виднелись темные обрывки ткани, клочья ваты из телогрейки, белесые, неестественные осколки кости. Рана была свежей — из нее сочилась алая, почти жидкая еще кровь. Она широким пятном растеклась по снегу под ним, пропитала его и уже начинала замерзать по краям, образуя розоватую, хрупкую ледяную корку. Пар от теплой крови поднимался слабыми, извивающимися струйками в воздух — единственное движение в этой ледяной гробнице.

Рядом валялся окровавленный нож — немец пытался сам сделать жгут, перерезать штанину, добраться до раны, но не хватило сил или просто упал в обморок от боли. Чуть поодаль лежала винтовка Mauser 98k, приклад с красивой гравировкой — оленем и надписью «Dem Sieger»[6].

Он был в сознании. Его глаза, голубые, невероятно яркие и живые на фоне мертвенно-бледного лица, метались, не находя фокуса. Дыхание было частым, поверхностным, прерывистым. Из горла вырывался непрерывный, монотонный стон, на одной ноте. Он что-то бормотал, одно и то же, снова и снова, как мантру или заклинание:

— Mutter… bitte[7]… Mutter… bitte…

Петров остановился в двух шагах, глядя на него. Ничего не сказал. Его лицо под маской было каменным, непроницаемым. Он снял с пояса свой советский индивидуальный перевязочный пакет, разорвал бумажную обертку. Белые бинты и ватно-марлевая подушечка выпали в снег. Он поднял их, отряхнул механическим движением. Затем встал на колено рядом с немцем. Снег хрустнул под его весом.

Немец замер, умолк на секунду. Его расширенные зрачки уставились на Петрова, в них мелькнул последний проблеск животного, инстинктивного страха, а потом — тупое, шоковое отсутствие понимания. Кто этот человек? Зачем он здесь? Почему он не добивает? Почему он смотрит?

— Снег! Ко мне. — Петров не оборачивался, его голос был низким, спокойным. — Осмотри рану. Готовь жгут. Быстро.

Ковалева спустилась с позиции. Ее движения были плавными, экономичными. Она присела с другой стороны от раненого, положила винтовку в снег, сняла рукавицы. Ее руки в тонких шерстяных перчатках быстро, профессионально ощупали рану, оценили ее края, глубину.

— Кровопотеря критическая. Артерия цела, но крупная вена повреждена. Шока не избежать. Нужен жгут, потом тугая тампонада. — Ее отчет был безжизненным, как чтение инструкции.

Петров кивнул, передал ей жгут из пакета.

Ковалева обернула резиновую трубку вокруг бедра, выше раны, поверх разрезанной Петровым ткани. Начала затягивать. Медленно, но с возрастающим, неумолимым давлением. Резина впивалась в бледную кожу, пережимая ткани, останавливая кровоток.

Немец вскрикнул — хрипло, надрывно. Его тело выгнулось в дугу, спина оторвалась ото льда, пальцы вцепились в снег, скребя его. Из раны, которая уже почти не сочилась, брызнула последняя струйка алой, яркой крови, ударила в снег и остановилась.

Ковалева зафиксировала жгут, зацепив крючок за петлю. Быстро сделала два оборота бинта поверх жгута, завязала узлом. Подняла глаза на Петрова.

Майор смотрел на пленного. Тот смотрел в ответ, сквозь застывшие на ресницах слезы. Вся боль, весь ужас, вся накопленная за минуты агонии ненависть, на которую был способен его измученный, отключающийся мозг, собрались в этом взгляде. Он не видел спасителей. Он видел палачей в белых маскхалатах, причиняющих ему новую, невыносимую боль, отнимающих последние силы.

Глава 5

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 10:00

От места боя до грота по изломам торосов — семьсот метров. Тащили четыре часа. Нарта с грузом, на нарте — пленный на сброшенном брезенте. Петров шел последним, стирая следы волокуши обрезком палаточной ткани. Спина под бекешей и ватником была мокрой. Движение в полярный день, даже под низкой облачностью, вело к выделению пота. Пот на морозе — верный путь к гипотермии. Сменить белье надо при первой остановке. Он расстегнул бекешу на секунду, провел ладонью по рубахе на спине. Ткань была холодной и влажной. Застегнул обратно. Сменить сейчас — значит, оголить тело. Нельзя.

Грот оказался глубокой щелью в айсберге. Волков простукал вход ледовым щупом, доложил одним словом: «Цельный». Теперь Петров стоял внутри, плечом к стене, и ждал, пока глаза перестанут слезиться от резкого контраста. Свет снаружи, белый и плоский, пробивался сквозь лед. Толщина — метров десять, не меньше. Свет преломлялся, густел, становился синим, как крепкий раствор медного купороса. Воздух стоял неподвижно, насыщенный паром от дыхания пяти человек.

Пленный лежал на брезенте. Дыхание — частое, с хриплой дрожью на вдохе. Капитан Ковалева уже опустилась рядом на колени, открывая полевую сумку медика. Фонарь «Летучая мышь», подвешенный на ледоруб в трещине, бросал желтое пятно на ее руки и на синюю стену.

— Медведь, вход, — сказал Петров. Звук ударился о свод, вернулся приглушенным, влажным эхом.

Старшина Иванов снял с нарты малую пехотную лопатку. Подошел к щели, начал сбивать нависающие сосульки. Обломки льда падали с сухим, как удар стекла, звоном. Он складывал их у входа, формируя низкий завал, потом принялся засыпать просветы снегом, прихваченным снаружи. Каждый удар лопатой по снежной пробке отдавался глухим гулом по всему гроту.

Петров стянул рукавицы, быстро похлопал ладонью о ладонь, растирая. Пальцы горели, будто их опустили в кипяток. Кровоток возвращался. Он достал из внутреннего кармана бекеши примус «Рекорд», поставил на плоский валун. Металл был таким холодным, что к нему тянуло прилипнуть. Открутил гайку насоса, проверил манометр — стрелка дрогнула. Давление есть. Из кармана маскхалата достал тонкую стальную иглу-прочистку, снял колпачок форсунки, прочистил отверстие, трижды резко дунул. Собрал.

— Вихрь, антенна, — сказал он, не глядя на радиста. — Внутри. Луч. Частота из планшета немца.

— Есть, — отозвался младший лейтенант