Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов - Страница 47

прячутся, а в речных прорубях ходят говорливые щуки. И невдомёк уж им, прибывшим на облюбованное место, что не Кощей это мослами гремит, а тарахтит гусеничный трактор, давно готовый к их услугам, – с бульдозерным ковшом, что в окнах торчат не какие-нибудь ведьмы, которые в иной досужий час катаются по костям, а глазеют обычные гражданки. Кстати, вездесущие тётки эти, газеты читающие, телевизор смотрящие, дорогих гостей, конечно, узнали: один – лётчик полярный, другой – космонавт, а при них – секретарь областной. Здесь пополнилась свита и егерями районного масштаба. Двинулся чинный кортеж к лесу. Впереди ехал трактор, походя разгребая дорогу, где чуть её замело. Накануне у тракториста подряд был и впрямь исторический: проторить путь до того валежного угла, который указал здешний охотинспектор. И вот стали неподалёку, моторы заглушили – чтоб не разбудить до времени легендарного зверя. Потом пошёл инспектор, с длинным шестом. Гости, с ружьями наизготовку, дали ему добро. Тот, для твёрдости неокрепшей души, заорал отчаянную матерщину – и вонзил шест в снеговую глубь. Так была потревожена сила, смирённая до поры разумной природой: шевельнулся снег, затрещали сучья, раздался рёв. Как лист перед травой, явился зверь пред паломниками московскими, глянул на них – и вмиг долетел к нему сквозь столетия памятный образ: бородатый лик, рогатина да топор, но, не узрев того достославного обидчика, не признавая теперешних двуногих за соперников, собрал он всю злобу, не растраченную за много своих поколений, – и победно-грозно встал на задние лапы!.. Но не сноровку и мужество таили пришельцы – лёгкое нажатие на курок, и не град был заложен на месте поединка – было коньячное звяканье… А когда потом в деревне тётки-дядьки спросили грустного тракториста, что за зверь удостоился такой чести, он ехидно ответил: «Ведмедь!»

С некоторых пор до руководства Залесья, как областная газета по-свойски называла один из отдалённых районов, стали доходить странные слухи, которые уже давно волновали городок, – слухи настолько неожиданные и поначалу даже казавшиеся анекдотами, что на различных заседаниях стало проскакивать тревожное словечко «сведенья». В самом деле, по райцентру, например, ходила из рук в руки тетрадь с ученическим сочинением, присланным на олимпиаду по русскому и литературе из средней школы, которая находилась в той местности, откуда все слухи распространялись, – с грамотным прилежным сочинением на свободную тему, где школьник толково доказывал, отчего в стране нашей нет сейчас великих писателей: в прошлом веке они потому, дескать, были, что тогда пользовались гусиными перьями, которые надо поминутно макать в чернила, и писатели тогдашние, макая-то, часто прерывались и в промежутках думали, а нынешние пишут авторучками, не прерываются, и думать им недосуг. Жюри олимпиады приняло тогда сочинение за шутку со стороны учителей, его приславших. Но районное руководство «располагало фактами» уже не редкими. Особенно наглядным и особенно поразительным был недавний случай (кстати, произошедший у дверей одного из кабинетов) с ветеринаром тамошнего колхоза, который заходил, чтобы передать какую-то бумагу. В коридоре ветеринар столкнулся со знакомым, в разговоре с которым – и при свидетелях – объявил с видом серьезным, будто бы в утренних новостях по радио передавали просьбу правительства ко всем гражданам: сообщить о местонахождении, а при возможности и задержать известного хлебороба Мелентия Пальцева, который, соскучившись с журналистами, решил наконец-то всецело отдаться любимому труду: отпустил, по свидетельствам очевидцев, бороду, надел картуз, раздобыл где-то обрез и скрылся в лесу, – а ведь не все ещё вековые мудрости земледелия были им поведаны, с его слов записаны и помещены в музей. Рассказ ветеринара вызвал смех, который, впрочем, сразу потух, так как говоривший повёл себя необычно: для поддержки компании не посмеялся, а наоборот – ещё больше нахмурился, позволил выражения, культурному юмору никогда не сопутствовавшие, и, выбегая, в буквальном смысле хлопнул стеклянной дверью. Все были в оцепенении. Кто-то из слушавших, рискуя тем, что и сам может оказаться посмешищем, предложил узнать: а передавалось ли в самом деле по радио что-нибудь подобное. Спросили по кабинетам одного, другого – и выяснилось, что про знатного хлебороба утром действительно говорили, но ведь имя его «несколько иное», а главное, сказано было не совсем то, по крайней мере о бороде – ни слова. После этого уже с нетерпением стали ждать председателя тамошнего колхоза, который как раз завтра должен был сюда явиться.

Встретили председателя настороженно. Он это сразу почувствовал, потому что, как тут же признался, всё последнее время и ожидал к себе такого отношения, – словом, сам вызвался на откровенность. Начал же саморазоблачением: да, и тетрадь, и ветеринар – это было подстроено им лично. Дело в том, поведал председатель, что в его колхозе, в одном селе, в селе Ветродуеве, с людьми происходит что-то странное, если не сказать страшное: все жители его заболели «какой-то повальной психической болезнью». Работают и отдыхают нормально, но едва заговорят – приходится слышать такие дикие вещи, что становится не по себе. А почему это происходит, почему именно в этом селе – непонятно. Селишко самое обычное: дома как дома, да ещё церковь полуразвалившаяся. Странности эти были неожиданными не только для него, председателя колхоза. Жители окрестных сёл и деревень тоже были удивлены и поначалу наблюдали за земляками со смехом и одобрением, как, например, за какими-то скоморохами, но недолго, вскоре стали их сторониться: то какому-нибудь мальчишке родители запретят ходить в Ветродуево и даже гулять со сверстниками оттуда, то женщина при встрече со своей недавней подругой перейдёт на другую сторону дороги. Дальше – больше. Школьники стали проситься отсадить их от ветродуевских, и учителя, сами, конечно, всё замечавшие, шли им навстречу. А что творится на ферме, в мастерской! От чепухи, которую несут ветродуевцы, стало в конце концов тошно; в колхозе настрой нервный: было уже несколько потасовок – и между мужиками, и между женщинами. И людей – тех, что из других сёл-деревень, – можно понять. Он, председатель, и сам при возможности объезжает Ветродуево, в разговор с его жителями первый не вступает, в глаза собеседнику глянуть боится и во рту чувствует сухость. К слову, те же затруднения в работе и те же волнения испытывает, оказывается, и председатель сельсовета. Они оба признались в этом друг другу и согласились, что обязаны что-то предпринять, доложить, по крайней мере, вышестоящему руководству. А сделать это было и стыдно, и жутко: хоть они не видели за собой никакой вины в происходящем, но по привычке побоялись, «простите за выражение», оказаться в козлах отпущения. Тогда они и придумали: дать понять районному руководству о беде, постигшей сограждан, не прямо, а косвенно.