Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов - Страница 29

лет старше, здоровье уже не то. Но сегодня надо держаться. Скоро придут мои цыпочки, фотомодели моего ателье. Ты, Ганс, человек отныне свободный, смотри, не подкачай. Выбери себе красотку по фкусу.

Мы расправились под водку с копчёным угрём и только налили по первой коньку, в ресторан вошла группа молодых красивых, в элегантных нарядах женщин, распространявших тонкий аромат французской парфюмерии. Гофман с трудом оторвал от стула свой зад и, неуверенно держа равновесие, заявил:

– Господа, позвольте представить лучших красавиц Баварии! Нет, пардон, Германии! Милочки, прошу вас, представьтесь лично каждому из этих господ – моих лучших друзей, а то мне что-то стоять трудновато, будто земля под ногами ходуном ходит.

Я не был пьян и вполне мог оценить достоинства моделей студии Гофмана. Все были красавицами. Но особенно мне понравилась одна, среднего роста, с отличной фигурой, лебединой шеей и развитой грудью. Прекрасная головка с аккуратной стрижкой густых вьющихся русых волос, маленький тонкий нос, полные, чувственные губы и большие голубые глаза, излучавшие доброту и кротость, – буквально ошеломили меня… Видимо, она почувствовала моё состояние. Глядя в мои глаза, она подошла и села за стол рядом со мной.

– Мария. Мария Пооль, – представилась она.

Я встал, щёлкнул каблуками и ответил:

– Штурмбаннфюрер СС и майор полиции Баур. Ганс Баур. Личный пилот фюрера.

Зеп Дитрих расхохотался и прокричал:

– Ганс, дружище, ты ошибаешься. Оберштурмбаннфюрер СС и подполковник полиции! Прости, но я, негодный, забыл тебе вручить приказ рейхсфюрера СС о производстве тебя в новый чин. Пью здоровье моего друга, лучшего пилота Германии Ганса Баура! Прозит!

– Я много о вас слышала хорошего, – сказала Мария, – от господина Гофмана, – сделала многозначительную паузу, – и от Евы Браун.

Увидев удивление на моём лице, продолжила с наигранной ревностью:

– Да-да, господин Баур, и от Евы тоже.

– Этого не может быть. Я и знаком-то с ней шапочно. Один раз в студии Гофмана говорили минуту, пару раз на аэродроме в Мюнхене, когда она провожала фюрера в Берлин.

– Вот видите, Ганс, – ничего, если я буду вас так называть? Вот, видите, какое сокрушительное впечатление вы производите на женщин. – Её глаза излучали игривое лукавство. Своим видом, запахом свежести, бархатным голосом она всё больше притягивала меня.

– Мария, пойдёмте погуляем по морю. Если, конечно, для вас это незатруднительно?

Мы гуляли с ней по пляжу до рассвета. Она умудрилась заставить меня рассказать про всю мою жизнь, про войну и авиацию, про семью и Доррис, про службу у фюрера, не сказав о себе почти ничего. И только перед самым расставанием она поведала, что родилась в католической семье в Герстхофене, близ Аугсбурга, отец продолжает служить органистом в церкви Святого Якова и преподаёт в музыкальной школе, что она – единственный ребёнок в семье и копия своей матери.

Перед окончанием отпуска я познакомил Марию с Инге. А накануне отлёта в Берлин фюрер взял меня под руку и повёл прогуляться по липовой аллее.

– Баур, мне показали эту девушку. Она прекрасна. Думаю, тебе следует хорошенько подумать о своём и её будущем. Такие девушки долго одинокими не остаются. Готов быть шафером на вашей свадьбе.

И ведь стал же!

Однажды в старом здании рейхсканцелярии я повстречал Ганфштенгля, чей вид меня удивил. От великосветского лоска не осталось и следа. Серый цвет лица, настороженный взгляд уставших глаз, нервная, какая-то шарнирная походка.

– Эрнст, дорогой, как я рад тебя видеть! – я раскрыл объятия и вложил в своё приветствие всю искренность дружеских чувств, которые питал к нему.

Ганфштенгль ответил объятиями, но на его лице не прибавилось радости. Переминаясь с ноги на ноги, он испытывающее сверлил меня взглядом, будто выпытывая что-то. Я не стал ожидать объяснений и предложил:

– Слушай, Эрнст, у тебя есть время? Может, посидим в тихом местечке, пообедаем, поболтаем за рюмочкой?

К удивлению, он быстро согласился.

– У меня, Ганс, теперь уйма времени. Пошли, я знаю одно место, там нет ищеек Гиммлера.

Мы отправились на моей машине в район Целендорфа. На Катариненштрассе разместились в маленьком уютном ресторанчике. Когда мы расправились с чудесными свиными отбивными, брокколи и воздушным картофельным пюре, и официант принёс коньяк и сигары, я сказал:

– Давай, Эрнст, выкладывай, что случилось? Как Елена?

Ганфштенгль слегка оттаял и, раскурив сигару, начал:

– Елена покинула меня. Да, Ганс, не делай удивлённые глаза. Ты ведь знаешь причину, тебе о ней не раз говорила покойная Доррис. Неприязнь Елены к Гитлеру перешла черту, превратившись в ненависть. Она ненавидела всех его соратников, НСДАП, СА, СС. Много раз она требовала от меня порвать с этой шайкой, как она выражалась, преступников, мародёров, параноиков и убийц. В спорах со мной, переходивших зачастую в буйство, она перебила дома всю посуду, в том числе коллекционную. Не дождавшись моего согласия, она забрала детей и месяц назад уехала в Нью-Йорк. У меня нет семьи, Ганс.

– Эрнст, думается, ты сильно преувеличиваешь. Вы прекрасная и любящая пара, всё вернётся, вот увидишь.

– Ошибаешься, ничего не вернуть. Ты располагаешь временем?

Я согласно кивнул головой и уселся поудобнее. Эрнст начал свой рассказ:

– Я делал все возможное, чтобы привить Гитлеру идею сближения с Америкой и Англией, оторвать его от прибалтийских немцев, мечтавших о сокрушении России, и от безголовых реваншистов, стремящихся отомстить Франции. Но все оказалось тщетным. Розенберг оказался Гитлеру ближе, проще, привлекательнее, роднее. Вплоть до появления на сцене Геббельса главным препятствием привить Гитлеру идеи гуманизма, воспитать в нём цивилизованные качества, необходимые современному политику, был Розенберг, которого Гитлер безгранично уважал и к которому всё больше прислушивался. Появление Геббельса, этого пройдохи, но очень хитрого и умного интригана, привело к тому, чего Гитлер, видимо, давно ожидал. Геббельс сумел в сжатые сроки формализовать всю идеологическую шелуху Розенберга и Гесса, создать мощную сеть партийной печати, сформировать настоящую пропагандистскую машину НСДАП, а после прихода партии к власти подчинить ей образование и культуру, превратив школы, вузы, музеи, кино и театры в инструменты воспитания в духе идей нацизма. Розенберга отодвинули, и Геббельс волевым методом занял место главного идеолога партии. Гитлеру это понравилось.

Затем на сцену вышел ветеринар Гиммлер и, как по нотам, разыграл пьесу-триллер «Ночь длинных ножей». Все мои попытки сгладить в глазах иностранных журналистов кровавые шаги нового нацистского режима, привлечь их внимание к достижениям немецкой науки, культуры, образования, только вызывали у них всё больше вопросов. На одной из пресс-конференций репортер из «The Wall Street Journal» меня прямо спросил: как я могу прокомментировать публичное заявление канцлера от 30 июня о том, что в ночь