Круговорот и тени - Джин Родман Вулф - Страница 63

в море. Пожалуй, это вполне естественно: ведь оба мы, и я, и Жила, отправились в путь по морю. Ясное дело, с моря она нас и ждёт. Ждёт нашего возвращения. Скажи, Орев, ещё кто-нибудь рядом с ней был?

– Нет… нет.

– То есть одна сидела? Не было с ней никого?

– Никого, – подхватив от меня, как нередко случается, новое слово, подтвердил Орев.

– На плечо к ней усаживаться ты наверняка не рискнул, а если так, каким образом передал ей письмо? Не заговорил ли с ней для начала, не рассказал ли, кто ты таков и кто таков я?

Орев с задумчивым видом склонил голову вправо, влево, до половины прикрыв глянцевито-чёрные глазки.

– Впрочем, это, пожалуй, не так уж важно. Не вспомнил ли ты, что она тебе говорила?

– Птичка – бр-росить!

– То есть ты, пролетая над ней, бросил моё письмо? Надеюсь, не в море?

– Нет… нет! Сыр-рость – нет!

– Ну, как бы там ни было, письмо моё она получила и прочла. Прочла, не иначе: ты ведь сказал, что она плакала.

– Так… так.

– Но в таком случае, Орев, она должна была дать тебе какой-то ответ, – погрозив ему пальцем, заметил я. – Не улетел же ты сразу, как только доставил письмо, верно? Тем более что изрядно устал и… ну, напиться ты, полагаю, вполне мог из ручья, вращающего колесо нашей мельницы, а вот поесть, ручаюсь, у неё попросил.

– Р-рыбьи головы.

– Да-да, именно так и попросил.

– Птичка – сказать. Р-рыбьи головы?

Я кивнул.

– Крапива всю жизнь славилась великодушием и наверняка должна была вспомнить прежнего Орева, ручную птицу Шёлка.

Орев, взлетев на подоконник, постучал о стекло клювом в знак того, что ему требуется лететь по делам.

– Пр-рощай! До скор-рого!

– Как пожелаешь. Только там холодно, так что остерегись.

Отперев задвижку, я распахнул перед ним оконную раму.

– Девочка… писать. Дать птичка.

С этим он вылетел за окно.

Ну а мне настала пора завершить рассказ о поисках Джали. Убедившись, что в башне, где мы расстались, её больше нет, я направился к округлому проёму в стене, но, сколько ни убеждал себя, что сюда перенёсся только мой дух, а духу падение с высоты повредить не может, никак не мог забыть о случившемся с дюко в Круговороте Красного Солнца и о лишённом разума существе, разбуженном нами по возвращении на Синий.

(Снова ошибка. Здесь следовало написать «о лишённом духа существе» или ещё что-либо в этом роде. Как-никак дюко покинула навсегда та самая сущность, что надеется, грезит… Нет, вымарывать ничего не буду, хотя соблазн и велик.)

Возможно, когда кто-либо из людей умирает, духи умерших отправляются в Майнфрейм, как верили некогда мы. Возможно, за ними, дабы призвать их к служению, присылает слуг Иносущий или ещё кто-нибудь из богов, как учат в Бланко. Но если уж умирает человеческий дух… да, вот это – смерть страшней самой смерти!

Не меньше дюжины раз велел я себе прыгать, не меньше дюжины раз убеждал себя, что ничего страшного со мной не случится, и всякий раз отступал. Да, написал-то я, что причиной тому послужила судьба, постигшая дюко Ригольо, но, если честно, обнаружил её – если не причину, то хотя бы логичное объяснение, оправдание страха – уже после того, как испугался, подумав: Джали, дескать, умеет летать, а я нет…

Однако, едва сознание облекло эту мысль в слова, я понял, что ошибаюсь: ведь здесь Джали вовсе не ингума, притворяющаяся человеческим существом, но в самом деле человеческое существо, и как таковое умеет летать нисколько не лучше, чем я. Тем не менее спрыгнуть вниз она вполне могла бы – в этом я был уверен, полагая, что её боязнь высоты куда слабее моей.

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть… Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но… Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы… но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться… и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями,