Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов - Страница 35

не понимает, переспросил Фиксатый.

— Куда-куда, ясное дело — за кордон!

— Ты сначала мне документы достань, — осторожно вставил Фиксатый.

Пьяная болтовня Шпингалета ему уже начала надоедать.

— Сказал — точка. Будут документы. И не какая-то липа, а самые настоящие…

«Это-то мне от тебя и надо, — подумал Фиксатый, — а потом посмотрим, насколько близки наши дорожки. Чувствую, что они разойдутся. Очень скоро разойдутся…»

Он боялся только, что если до Шпингалета и Нюрки дойдут вести от Черного, ему несдобровать.

Прошло еще два дня, но Шпингалет продолжал отделываться обещаниями. Фиксатый начинал подозревать, что Шпингалет скорее всего вел двойную игру. Мысль о том, что в один прекрасный момент тот может его заложить, все чаще приходила Серову в голову.

Но вот на третий день Шпингалет, явившись в половине четвертого утра, бесцеремонно растолкал Фиксатого:

— Сегодня уходим.

— Картинки где?

— Не волнуйся, картинки есть, но только одно дельце надо провернуть.

— Ты, сука, что темнишь?

— Фикс, не будь дураком. За зря такие вещи не делают.

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Хожу как неприкаянный. До сих пор в голове не укладывается, как это могло случиться. Ну хорошо, я прошляпил, но ведь он такой опытный офицер! Страшно подумать, что бы могло произойти.

Постараюсь все рассказать по порядку.

В этот день шли обычные стрельбы. Правда, не совсем обычные. Впервые стреляли наши новички. Забавно смотреть на них. Неужели и мы были такими желторотыми галчатами?

Особенно смешными выглядят они во время атаки. Валятся горохом на землю, беспорядочно хлещут по мишеням, и все впустую. А тут голова нужна. Невелика хитрость одной очередью расстрелять магазин.

Леонов с ними вконец измучился. Я обхохотался. Мы-то знаем, как Леонов стреляет, а новенькие нет. Берет лейтенант у одного «пухнаря» автомат и, почти не целясь, — по мишени. У новичка лицо стало вроде восклицательного знака. Вот-вот от удивления нижняя челюсть отвалится. Руки трясутся, словно кур воровал.

Правда, и среди них один нашелся, здорово стреляет. Потом мы узнали: он в стрелковой секции в ДОСААФе занимался. С Абашидзе я даже поспорил, кто из них лучше стреляет: он или Леонов.

Так я отвлекся… Значит, сначала все было нормально. Потом вдруг пулемет забарахлил. К счастью, я уже отстрелялся. Леонов мне: «Разряжай!», а затвор — ни с места. Леонов спрашивает, мол, что там у тебя?

— А ну-ка дайте сюда, — протянул он руку к пулемету.

Отсоединил магазин, затем дернул затвор. Не поддается. Попробовал еще раз — ни с места.

— Гильза, наверное, товарищ лейтенант, — говорю я.

Еще бы мгновенье и случилось непоправимое. До сих пор, как вспомню, волосы на голове шевелятся.

Левой рукой Леонов взял пулемет за ствол и, прежде чем я успел что-то сообразить, несколько раз ударил по затвору ногой.

И вдруг — выстрел. Помню только одно — бледное, как полотно, лицо Леонова и только потом — слова:

— Ты же говорил… гильза…

Я впервые услышал, как он назвал меня на «ты». Ствол пулемета был буквально в нескольких сантиметрах от плеча лейтенанта.

Не успел я еще всего осознать, как увидел бегущего к нам прапорщика Борисюка. И что меня больше всего поразило, это вид Леонова. Как ни в чем не бывало передал мне пулемет и, будто ничего не случилось, сказал встревоженному Борисюку:

— Петр Иванович, фуражку поправьте. Съехала она у вас.

…Правильно, опытный он человек, должен был знать, как обращаться с оружием.

А мне от этого не легче…

Никак не думал, что сегодня сяду за дневник. Но не записать не могу.

Не скрою — избегал я Леонова. Попадаться лишний раз на глаза не хотелось. Мне казалось, что встреча со мной особого удовольствия ему не доставит. Ведь всего сантиметров пять, не больше…

Но надо же, — встретились нос к носу.

— Как настроение, Степанов?

Я так и застыл на месте:

— Отличное.

— Вот и хорошо, что отличное. У вас для этого есть все основания.

Я с недоумением посмотрел на лейтенанта.

— Три «пятерки» за сегодняшнюю стрельбу. Это совсем неплохо. Молодец!

Вид у Леонова был крайне усталый. Я знал, он только что вернулся из трехдневного поиска. Почувствовав некоторую смелость, я так и хотел спросить: «Как там дела?», но лейтенант опередил меня:

— Завтра вам в розыск. Готовьтесь.

Пожелав мне спокойной ночи, Леонов попросил проходившего мимо дежурного выдать ему оружие. Я понял, что нашему командиру, видимо, и сегодня суждено не спать.

ДАНИЛОВ НЕ ЗНАЧИТСЯ

Если бы Николая Ивановича Кошелькова вы встретили на улице, могли бы подумать, что этот человек всю свою жизнь провел за бухгалтерским столом или в роли плановика, или в какой-нибудь другой, но столь же тихой, неприметной должности. Он и в самом деле был нетороплив, даже несколько медлителен, скуп на слова, и уж совсем не верилось, что жизнь этого человека была насыщена захватывающими, интересными и опасными приключениями. Но никогда никто — ни сослуживцы, ни родные Кошелькова — не слышали из его уст рассказов о своей работе. И только люди, с которыми его связывала многолетняя совместная служба, могли бы рассказать о нем.

Многочисленные, годами накопившиеся папки дел были своеобразной хроникой тревожных дней, из которых состояла жизнь этого замкнутого человека. На каждой из папок сухим канцелярским языком значилось: «Начато… Закончено» и внизу неизменно стояла роспись: «Кошельков».

Письма, разговоры, самые неожиданные повороты людских судеб — все это было не формальным в работе заместителя начальника ИТК, а вечным поиском путей и способов воздействия на судьбы людей, находящихся в изоляции от общества. Ведь для осужденных он был как бы чрезвычайным и полномочным представителем власти на этом ограниченном пространстве трудной земли. И хотя Кошельков никогда не думал об этом, в глубине его души всегда, постоянно, ежеминутно присутствовала эта ответственность человека, державшего в руках все нити общения с внешним миром.

Он знал не только в лицо каждого осужденного, но и его трудную судьбу… Как они попадали сюда? Одни — за халатность и безответственность, другие — из-за желания жить легко и беспечно за счет других, третьи — из-за вражды к окружающему миру. Но что бы ни приводило человека на эту изолированную от общества пядь земли, он, Кошельков, не видел в нем безнадежно погибшего.

В пухлых папках дел оседало многое из того, что с недобрыми целями должно было попасть к осужденным и еще больше усложнить судьбу некоторых из них. Это были записки, письма, документы, которые сообщники пытались незаконно перебросить в зону. Кошельков вынужден был вести борьбу на два фронта. Ему надлежало искать отправителей и адресатов, а для этого нужно неустанно сопоставлять факты, анализировать характеры. А начиналось порой с