Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев - Страница 93

одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля. Крик застрял в горле, не успев вырваться, потому что тело уже знало, что кричать бесполезно, что дрон уже здесь, что он уже видит их, что он уже летит на них, и в этом знании было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это было принятие, которое приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Взрыв ударил в бруствер, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его к стене блиндажа, как тряпичную куклу, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после себя только пустоту и темноту.

Темнота наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой темноте не было ничего — ни света, ни звука, ни движения, только пустота, которая была плотной, как глина, и в этой пустоте было только одно — звон, высокий, пронзительный, который не стихал, не менял высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и этот звон был единственным доказательством того, что он ещё жив, что его мозг ещё работает, что его тело ещё не стало частью этой земли. Пальцы нащупали глину, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва.

Попытка встать — и ноги не слушаются, как будто они стали чужими, как будто кто-то отключил их от тела, и он упал обратно на глину, и боль в левом колене отдалась глухой волной, которая пульсировала в такт с сердцебиением, и он понял, что не может подняться, что его тело ещё не вернулось к нему, что звон в ушах и темнота перед глазами были сильнее, чем его воля. Рука нащупала грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Крик раздался откуда-то из темноты — голос, который он не разобрал, потому что звон в ушах перекрывал всё, делая мир глухим, далёким, как воспоминания, которые уходят, оставляя только пустоту. Слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры, и он не мог разобрать, кто кричит и что кричит, только слышал, что кто-то зовёт его, что кто-то пытается до него дотянуться, что кто-то не хочет оставить его здесь, в этой темноте, в этом звоне, в этой пустоте.

Голос вырвался из горла, глухой, как через вату, как будто он говорил из-под воды, и слова доносились до него с задержкой, но он знал, что сказал, потому что это было единственное, что он мог сказать:

— Я жив… я жив…

Темнота. Звон. Как в 2003-м. Я снова падаю. Но я встану. Я всегда вставал. Слова звучали в голове, но они не были чужими — они были его собственными, и в них была не горечь, а скорее принятие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что можешь упасть, но можешь и встать, потому что ты делал это раньше, потому что ты делал это всегда, потому что ты — не машина, которая ломается, а человек, который выживает. В 2003-м он тоже падал, и его тоже отбрасывало взрывной волной к стене окопа, и тогда он тоже не слышал собственного голоса, и тогда он тоже думал, что не встанет, что его тело сломалось, что он останется здесь, в этой глине, навсегда. Но он встал. Медленно, с болью, с криком, но встал. И он знал, что встанет сейчас.

Пальцы сжали глину, и она была холодной, влажной, и он почувствовал, как она прилипает к его коже, как её холод проступает сквозь ткань формы, как он возвращается в тело, которое было оглушено, но не сломлено. Дыхание становилось ровнее, и звон в ушах начал стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине, и он открыл глаза, но в темноте не было ничего, только та же плотная чернота, которая давила на зрачки, и он знал, что остальные тоже здесь, в этой темноте, с этим же звоном, и он должен был проверить их, убедиться, что они живы.

Голос Кеды прорвался сквозь звон, хриплый, но живой, и его слова доносились до него с задержкой, но он разобрал их:

— Степаныч! Степаныч, ты живой?

Романов повернул голову в сторону голоса, и его тело напряглось, когда он попытался ответить, и его голос был глухим, как через вату, но он знал, что сказал:

— Живой. Я живой.

Тишина. Только звон, который наполнял всё пространство, и дыхание, которое становилось тише, когда Кеды подполз к нему, и его руки нащупали плечо Романова, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Я думал, тебя убило. Взрыв был рядом. Я думал…

Романов перебил его, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой войны:

— Я жив. Проверь остальных. Дед? Очки? Бух?

Голос Деда донёсся из темноты, хриплый, с кашлем, который он подавил:

— Я цел. Глина на мне, но я цел.

Голос Очков был тихим, но ровным:

— Я жив. Слышу звон, но живу.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Жив. Всё в порядке.

Романов откинул брезент, и серый свет хлынул в блиндаж, и