Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев - Страница 80

крови и глины, когда он вытащил губку. Пальцы его сжали её, и он прижал её к ране, и Кеды зашипел, когда губка впитала кровь, и боль стала острее, но Романов не остановился, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

— Не двигайся. Дай губке сработать. Через минуту кровь остановится.

Кеды сжал зубы, и его пальцы вцепились в глину, и его дыхание стало частым, но он не шевелился, и Романов чувствовал, как губка начинает действовать, как кровь перестаёт течь, как рана начинает закрываться, и он держал её на месте, считая секунды — один, два, три, — пока не почувствовал, что она прилипла к ране, и кровь остановилась. Пальцы его отпустили губку, и он взял бинт, накладывая его поверх раны, и его движения были быстрыми, но аккуратными, как у человека, который делал это сотни раз, и он затянул бинт, чувствуя, как ткань натягивается, как она закрепляется, и Кеды выдохнул, и его плечи опустились, когда боль стала тупее.

Голос Романова был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он поднял глаза на Кеды:

— Запомни: боль — это нормально. Скрывать боль — это смерть. Если ты не скажешь мне о ране — я не смогу тебе помочь. А если я не смогу тебе помочь — ты умрёшь. И я потеряю тебя.

Кеды поднял голову, и его глаза были влажными, и его голос был тихим, с ноткой благодарности, которая прорывалась сквозь усталость:

— Я понял, Степаныч. Я больше не буду скрывать.

Рука Романова сжала его плечо, и он почувствовал, как напряжение уходит из его тела, как оно расслабляется, когда боль утихает, как он начинает верить в то, что сказал. Пальцы его отпустили плечо, и он поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его коленям, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Теперь — отдыхай. Не нагружай ногу. Через час — проверим рану. Если будет кровить — скажешь.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он сел ровнее, привалившись к стене блиндажа, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который знает, что его рану перевязали, и что он не один. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как запах крови и стерильного пластика смешивается с запахом гари и сырости, и он знал, что это — маленькая победа, что они выжили, что они держатся, и что они будут держаться до конца.

Бух подошёл к нему, и его блокнот был открыт, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалось облегчение, которое появляется, когда ты знаешь, что потерь нет:

— Гемостатическая губка израсходована. Осталось две. Бинтов — осталось пять.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах крови смешивается с запахом глины, и его голос был ровным, как дыхание, когда он сказал:

— Беречь. Мы можем понадобиться.

Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон, и он знал, что они выживут, что они будут держаться, потому что они — земля, они — глина, они — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах, и Кеды сидел неподвижно, и его дыхание было ровным, и он больше не хромал, потому что боль стала частью его тела, как шрам, который будет напоминать ему о том, что он выжил.

Глава 57. ТЕЛО

Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, стелился над СНТ, как старая простыня, выцветшая и грязная, оставляя на глине бледные, призрачные пятна, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждая воронка казалась раной, нанесённой земле, которая уже не заживёт, а каждый обгоревший куст — скелетом, который напоминает о том, что здесь была жизнь, и она ушла. Запах гари смешивался с запахом сырой глины и селитры, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, и проникал в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Воронки зияли в земле чёрными провалами, и из них поднимался пар, смешиваясь с дымом, который медленно рассеивался, открывая обугленные стволы и пустоту, которая была более полной, чем тишина.

Взгляд Романова скользил по периметру, проверяя каждый метр глины, каждую трещину, каждую тень, которая могла скрывать угрозу, и его пальцы сжимали автомат, и холод металла проступал сквозь перчатки, когда он делал шаг вперёд, и глина чавкала под его подошвами, оставляя глубокие следы, которые сразу начинали заполняться водой. Ветер касался лица, принося с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то новое — сладковатый, тошнотворный привкус, который он узнал бы с закрытыми глазами, потому что он был запахом смерти, которая уже не была свежей, но ещё не стала частью земли.

Остановился у края воронки, и глина осыпалась под его ногами, когда он наклонился, вглядываясь в чёрный провал, который был заполнен тёмной водой и обломками бетона, и на дне, среди комьев грязи и ржавого железа, лежало тело. Рука его поднялась, жестом останавливая Кеды, который шёл следом, и он сделал шаг вниз, чувствуя, как глина скользит под подошвами, как он спускается в воронку, как запах смерти становится сильнее, смешиваясь с запахом сырой земли и ржавчины, и он подошёл ближе, и его глаза увидели его.

Молодой парень, лет двадцати, с бледным лицом, на котором застыло удивление, как будто он не ожидал, что смерть придёт так быстро, и его глаза были открыты, и они смотрели в серое небо, которое было таким же пустым, как его взгляд. Форма на нём была чужой, с нашивками, которые Романов не узнал, и автомат лежал рядом, его рука всё ещё сжимала цевьё, как будто он пытался стрелять даже после того, как упал. Кровь на его груди была тёмной, почти чёрной, и она запеклась на ткани, создавая корку, которая уже начала отслаиваться, обнажая рану, в которую было трудно смотреть, потому