Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев - Страница 11

на Кавказе. Пальцы сжимали край нар, и дерево уже привыкло к его руке, приняло форму его пальцев.

Не спал. Но был готов. К завтрашнему дню, к полигону, к передовой. К смерти, которая ждала его там, как ждала всех, кто подписал форму 4-К. Год. Всего год. Он переживёт его. Потому что он — Романов, и он не станет файлом, который стёрли.

Капли снова начали падать — кап, кап, кап, вернувшись с тем же интервалом. Романов насчитал до ста, потом перестал считать.

Смотрел в темноту и знал, что выбор сделан. Не потому, что он хотел его сделать. А потому, что другого не было. Он ехал умирать — но умирать с достоинством, как солдат, а не как заключённый. Система выплюнула его. Но он не даст ей стереть себя.

В груди тяжесть осталась, но она стала другой — не комком глины, а холодным, твёрдым ядром, которое давало опору. Романов закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, только пустота и гул.

Глава 6. ОБРАТНОГО ПУТИ НЕТ

Утро ворвалось в камеру серым светом из-под двери. Никаких окон, только тусклый оранжевый отблеск, который медленно наливался белизной, когда за стенами начинался день. Запах хлорки и сырости за ночь въелся в волосы, в одежду, в кожу — казалось, что этот запах стал частью тела, как собственный пот. Вентиляция гудела ровно, с тем же монотонным гудом, что и кондиционер в старом кабинете, и этот звук был единственным, кроме редких капель из трубы — они упали ещё три раза за ночь, потом труба забилась окончательно, и наступила тишина.

Деревянные нары под ним скрипнули, когда он сел. Доска была холодной, с занозами, которые впились в ладони, когда он опёрся на них. Пальцы затекли, и в суставах появилась тупая боль — от долгого сжатия, от напряжения, которое не отпускало всю ночь. Романов разжал кулаки, посмотрел на ладони — на них остались красные полумесяцы от ногтей, которые медленно бледнели, уступая место нормальному цвету кожи.

Встал. Левая нога затекла, и при первом шаге боль в колене отозвалась острой волной, заставив приостановиться, переждать, пока мышцы привыкнут к весу. Сделал два шага, три — хромота стала менее заметной, но в икре осталось напряжение, как от долгого стояния в сапогах.

Подошёл к решётке. Прутья были холодными, с ржавчиной у сварных швов, которая оставляла на пальцах коричневый налёт. В коридоре горела лампа — жёлтая, с гудящим стартером, который щёлкал каждые тридцать секунд. Запах хлорки усилился — видимо, уборщица прошлась с ведром, и влажный линолеум блестел под светом.

Тишину нарушил лязг засова. Металлический звук пронёсся по коридору, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь в эхе. Шаги — быстрые, чеканные, с металлическим стуком подошв. Дверь камеры открылась, и в проёме появился офицер в форме ИСБ — тот же, что вёл его в первый день. Бледное лицо, тонкие губы, безразличные глаза.

— Романов, — сказал он. Голос был сухим, как шелест бумаги. — Выходи. Тебя ждут.

Романов шагнул в коридор. Свет лампы ударил в глаза, и он прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света после темноты камеры. Запах хлорки и дешёвого освежителя ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом собственного пота — резким, кислым, который он чувствовал на языке.

Офицер шёл впереди, не оборачиваясь. Сапоги стучали по линолеуму с одинаковым ритмом — левой, правой, левой, правой. Романов смотрел на его спину, на идеально отутюженный китель, на аккуратно подстриженный затылок. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Запах бумаги и мастики стал сильнее, когда они подошли к знакомой двери с номером 47. Офицер приложил карточку к считывателю — замок щёлкнул с сухим резким звуком. Дверь открылась, и в лицо Романову ударил холодный воздух кондиционированного кабинета.

Кабинет был тем же: бетонные стены, серый пластик стола, лампы дневного света, которые давали плоский белый свет без теней. За столом сидел следователь — тот же, что и вчера, с идеально выбритым подбородком, с дорогим одеколоном, который перебивал запах бумаги. Перед ним лежал бланк контракта — форма 4-К, белая, чистая, с гербом Империи в левом верхнем углу.

— Садись, Романов, — сказал следователь, не поднимая глаз. — Время подписывать.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, скрежетнувшими по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел — холод прошёл через ткань брюк, ударил в ягодицы, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы — поверхность была гладкой, без единой царапины, но на ощупь казалась шершавой из-за микроскопических неровностей.

Следователь протянул ему бланк. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали под светом, когда он поднимал её. Текст был отпечатан мелким шрифтом, те же сухие формулировки, что и в камере. «Я, Романов Александр Степанович, добровольно поступаю на военную службу по контракту сроком на один год…» Слова были знакомыми до боли, как звук лязгающего засова.

Рука потянулась к ручке. Чёрная, с золотым ободком, дорогая — та же, что он держал вчера. Металл корпуса был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, которая впивалась в подушечки пальцев. Романов сжал ручку, чувствуя, как она ложится в ладонь, как пальцы находят привычный хват.

Наклонился над бланком. Запах типографской краски ударил в нос — свежей, с кислотой, которая щипала в ноздрях. Острие ручки коснулось бумаги, и волокна раздвинулись под давлением, впуская чернила. Первая буква вышла ровной, без дрожи — «Р», с петлёй, которая не замыкалась, как он писал всегда, двадцать лет подряд.

Пальцы двигались медленно, с усилием. Чернила впитывались в бумагу, оставляя чёткий след, который не стереть, не смыть. Каждая буква была как удар молотка по пальцам — «о», «м», «а», «н», «о», «в». Он писал свою фамилию, которую подписывал на сотнях документов, но сейчас она казалась чужой, принадлежащей не ему, а системе.

На последней букве ручка дрогнула — чернила кончились, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, продавливая бумагу до белого слоя, оставляя вдавленный след, который не сотрётся. Закончил, отложил ручку. Ручка стукнула о пластик с глухим звуком, и этот звук был похож на звук падающей гильзы.

Следователь взял бланк, проверил подпись. Кивнул, достал из ящика стола печать — металлическую, с гербом Империи, с деревянной ручкой, которая была отполирована до блеска от долгого использования. Приложил печать к нижней части листа, надавил. В кабинете раздался сухой щелчок — и на бумаге