Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов - Страница 39

на улицу.

Пересекла двор, полный посторонних запахов, прошла под аркой, не обращая внимания на лужи и мусор. Она вела их по тому самому маршруту, которым вчера шли в магазин Зина с Петькой. Мимо булочной. Через дорогу. К серому зданию гастронома. Здесь Альма на мгновение замедлилась, обернулась в том месте, где, по словам Зины, остался стоять Петя. А затем так же уверенно двинулась дальше, к углу, где на столбе висел синий знак трамвайной остановки.

И здесь все кончилось.

Собака дошла до края тротуара, по которому утром текли потоки людей, и остановилась. Подняла голову, заскулила. Она сделала круг, второй, третий, возвращаясь на одно и то же место и снова утыкаясь в пустоту. Она тыкалась носом в асфальт, в бровку, в воздух, но след исчез. Его больше не было. Он оборвался, будто его отрезали ножом.

Кинолог выругался сквозь зубы.

— Чисто. Затоптали.

Он вернулся к подъезду, где остался его напарник со второй собакой. Вся процедура повторилась. Второй пес, кобель по кличке Гром, был крупнее и, казалось, работал еще более сосредоточенно. Он повторил путь Альмы с пугающей точностью, сантиметр в сантиметр. Комната, коридор, двор, улица, гастроном… остановка. И на том же самом месте — тот же самый результат. Он покрутился, раздраженно фыркнул, обнюхал столб и, подняв голову на своего хозяина, коротко, отрывисто гавкнул. Все. Тупик.

Надежда, та самая крошечная искорка, погасла. Во дворе, в окнах, на лестнице — повсюду. Ее просто не стало. Люди молча разошлись по своим комнатам, и наступила тишина.

* * *

— Совпадение стопроцентное, — глухо докладывал Никитин, глядя не на полковника, а на свои руки, лежащие на коленях. — Обе собаки прошли одним и тем же маршрутом. От его кровати до трамвайной остановки. След обрывается на проезжей части. Точно там, где, по словам свидетельницы, женщина с мальчиком сели в вагон.

Пинчук молчал, раскуривая папиросу. Он выпустил облако дыма, которое медленно растворилось в луче света из окна.

— Значит, версия похищения подтверждается, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Увезли на трамвае.

— Да, — выдавил Никитин. — Увезли. И растворились в городе.

— Собак не обманешь, Аркадий, — полковник встал, подошел к карте Москвы, висевшей на стене. — Они свою работу сделали. Их дело — найти след. Наше — найти человека.

Он говорил правильные, казенные слова, но Никитин слышал в его голосе то же, что чувствовал сам, — безнадежность. В многомиллионном городе, где каждый день теряются и находятся сотни людей, поиски одной неизвестной женщины с ребенком — это иголка не в стоге сена, а в тысяче стогов.

— Ориентировки разосланы по всем отделениям Москвы и области, — продолжал Пинчук, водя пальцем по карте. — Фотографию мальчика передадут на вокзалы, в аэропорты, патрульным. Дело будет поставлено на особый контроль в картотеке без вести пропавших.

Никитин слушал его и с каждым словом понимал: это — похороны. Официальные, бюрократические похороны дела. «Особый контроль», «картотека» — все это означало одно: дело уходит в архив. Оно становится «висяком». Одним из сотен таких же дел, которые будут пылиться на полках годами, пока случайность или чудо не сдвинет их с мертвой точки.

— Что дальше, товарищ полковник? — спросил он, уже зная ответ.

Пинчук обернулся.

— А дальше, Никитин, ты возвращаешься к своей основной задаче. К убийству Зубкова. Мальчиком будут заниматься другие службы.

Он посмотрел на Никитина, на его осунувшееся, измученное лицо.

— Добро пожаловать в реальность, Никитин. Да, случается. Иногда мы просто проигрываем.

Глава 41

Опустошение

Дело было мертво. Оно лежало на столе Никитина толстой папкой, набитой бесполезными бумагами, и от него пахло холодом — холодом архива, безнадежности, забвения. Он сидел в своем кабинете до глубокой ночи, хотя делать было уже нечего. Начальник следственного отдела все сказал: возвращайся к Зубкову. Мальчиком занимаются другие. Это означало — им не занимается никто. Он в списках. Он — еще одна фотография в картотеке.

Никитин курил одну папиросу за другой и смотрел на фотографию Петьки. Серьезное, немного насупленное детское лицо. Он снова и снова вспоминал старуху из сквера, кормящую голубей. Показания были четкие, простые, как три копейки. И одна фраза, одна короткая ремарка билась в его мозгу, как назойливая муха о стекло.

«Малыш не сопротивлялся. Тихо, быстро и мирно».

Тихо. Быстро. Мирно.

Эти три слова никак не вязались с образом похищения. Потому что не было насилия, не было страха, не было борьбы. Слова свидетельницы звучали как описание чего-то обыденного. Как будто ребенка просто забрали из детского сада.

Он встал, накинул пальто и вышел из кабинета. Ноги сами понесли его обратно, в коммуналку. В это проклятое, пропитанное горем место.

* * *

Зина сидела на кухне в том же самом платье, в котором была утром. Она не переодевалась, не причесывалась, словно время для нее остановилось в тот момент, когда собаки уткнулись в пустоту на трамвайной остановке. Перед ней на столе стояла нетронутая чашка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку, на грязное пятно на стене, и ее лицо было лишено всякого выражения. Это была уже не скорбь. Это было то, что приходит в самом конце. Опустошение.

Никитин сел напротив. Зина не подняла на него глаза.

— Мне нужно, чтобы вы еще раз вспомнили, — сказал он тихо. — Очень точно.

Она молчала.

— Какой Петя по характеру? Он доверчивый?

— Вы хотите знать, каким он был? — мертвым голосом уточнила Зина.

— Какой он есть сейчас! — вдруг разозлился Никитин. — Зина! Он жив! Возьмите себя в руки!

Она медленно перевела на него взгляд. Пустой, выжженный взгляд.

— Зачем это? — прошептала она.

— Это важно, — жестко ответил Никитин. — Вы уверены, что он не мог пойти с незнакомым человеком? А если бы ему предложили конфету? Игрушку? Позвали посмотреть котят?

И тут в Зине что-то взорвалось. Пустота в ее глазах сменилась яростью. Дикой, материнской, звериной яростью.

— Никогда! — ее тихий голос вдруг наполнился оглушительной силой. Она вскочила, опрокинув табурет. — Вы слышите меня?! Никогда! Он чужих боится! Он за мою юбку прятался, если к нему на улице кто-то просто обращался! Он бы орал! Он бы вцепился в землю руками и ногами и орал бы на всю улицу так, что все окна бы повылетали!

Она сейчас была страшная в своем гневе, эта маленькая, измученная женщина.

— Какая конфета?! Какая игрушка?! Его бы и танком с места не сдвинули, если бы рядом не было меня или другого, кого хорошо знает! Он бы не пошел! Не