Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова - Страница 41

в груди — дыра, а по краям ожоговые пятна. И целый мир задыхается в дыму.

Дворы, заборы, калитки, скамейки и сады смотрели на него осуждающе. Собаки лаяли, боясь подпустить к крыльцу. Бесконечность дел переносилась во времени, чтобы не делить присутствия с оступившимся. Никто не хотел верить.

Он говорил, что нужно сплотиться и придумать, как возродить новое помещение для библиотеки, для сельских мероприятий. В одном из двориков встретил Гелю. Перед ней стояло ведро мелких садовых яблочек. Она неаккуратно очищала их от косточек и срезала почерневшие бока. Отвлекаясь и разрываясь между обязанностями и делами, Геля присматривала за Мишей, который строил нелепые башенки из песка, украшая верхушки камешками и одуванчиками.

Леонид Маркович решил, что она-то уж точно выслушает, не отвернется, поверит. Но ее гневный взгляд и тихий, переходящий на шепот тон напоминали змеиное шипение в момент готовящейся атаки.

— Вы хоть знаете, как нам дорого было это место? Мне дорого. — Она поглядывала в сторону внука, переживая, что он испугается ссоры. — Когда Мишка родился, я думала, что с ума сойду, сначала от отчаяния, что у дочери судьба не сложилась, потом от одиночества и свалившегося на меня груза обязанностей. Потому что, кроме меня, ей бы никто не помог. У меня же самой никого, вы понимаете, никого. Не сложилось счастье, так хоть дочке шанс дала жизнь устроить. Да я света белого не видела, только бесконечные пеленки, бессонные ночи и детский плач. Если бы Нина меня тогда не позвала в книжный клуб…

— Дина, — поправил Леонид Маркович.

— Что?

— Ее зовут Дина. Нина — ее сестра.

— Да что вы к словам цепляетесь! Хочет, пусть будет Ниной. Да хоть Екатериной Великой, ее право.

— Тоже верно, — виновато кивнул Леонид Маркович. — А Надежда в каком доме живет?

— Вы к ней даже не суйтесь, не вздумайте, — она решительно помотала головой.

— Почему это? Я уже от всех выслушал с лихвой, пусть и она свое слово скажет, — расстроенно произнес Леонид Маркович, осознавая, что хочет посмотреть в глаза каждого.

— У Нади муж, как бы помягче объяснить, строгий, в общем. Потому она тихая такая, бесцветная вся, собственной тени боится.

— Может, он строгий, но справедливый, — возразил Леонид Маркович. — Может, он меня и выслушает.

— Не выслушает, — оборвала его Геля. — Я однажды ее обнять хотела, так она так шарахнулась от моих рук. Будто ожидала пощечины, а не тепла. Мы тогда поняли, откуда у нее синяки то на запястье, то на плече, а то и хуже случалось. Хотя она долго нас уверяла, что невнимательная, неуклюжая, ударилась.

Леонид Маркович не нашел что ответить. Слова застыли у него в горле. Он опять почувствовал тяжесть и непосильную усталость. Будто ноша, от которой его избавляли травы и степи этих мест, возвращается. Будто каждый, кто рассказал ему о своей нелегкой жизни, непременно поделился не бедой, не словом, а неподъемным камнем, от которого не избавиться. И каждый словесный груз был отчасти знаком, прожит или прочувствован Леонидом Марковичем. В каждой истории он видел и собственную боль — где-то полностью погружаясь, утопая в воспоминаниях, где-то едва касаясь, но вновь ранясь и унося с собой жалящую частицу.

Он уже неспешно ковылял домой, когда его догнал взъерошенный Гера. Взгляд его был шальным, нездоровым. От сияющей простотой улыбки не было и следа. Гера размахивал руками, сокрушенно и взволнованно кричал, будто пытаясь сдержать в груди ураган, который, если не придавить, не запереть, вырвется и безжалостно выкорчует, разметает по округе деревья, дома и людей с червоточиной вместо сердца.

— Вы что, а? Вы в своем уме?.. А если б все село загорелось! У вас ум есть? Совесть, в конце концов?..

— А, и ты туда же, — устало и обреченно Леонид Маркович протащил слова, будто погибающую соломинку в водовороте обвинений. — Да не я это. Не я. Устал уже повторять. С чего вы взяли-то, что я на поджоги способен?

— Как не вы? Как не вы? Когда вы сами кричали, чтоб сгорело все синим пламенем? Мне эти, как их там, ботаники ваши сказали.

— Не припомню такого… Ну, может, и сказал, что с того-то? Сказать не значит сделать.

— Да ну. У нас в селе по-другому говорят: сказал, значит, отвечай за свои слова.

— Ну что мы тут, еще в детские игры начнем соревноваться, — возмутился Леонид Маркович. — Первое слово съела корова, или как там…

— Ага. Первое слово дороже второго, — укорительно передразнил Гера.

— Тьфу ты!

Леонид Маркович оттолкнул Геру, который мельтешил перед ним, преграждая путь. Поспешно, опасаясь наказания, он направился домой.

— Ну топай, топай, вредный старикашка!

Гера яростно и размашисто пнул траву вслед Леониду Марковичу, задевая пыль и камни широким носком кроссовки. Тяжелый угловатый булыжник отлетел и догнал плечо Леонида Марковича. Тот вздрогнул, схватился за больное место, обернулся, глянул на обидчика, заметался в панике и побежал в сторону дома как можно скорее.

Глава 14

Он не находил себе места, топтался из угла в угол, напряженно обдумывал произошедшее и беспрестанно поглядывал на запертую дверь. Но никто не приходил, никто не стучал и не вызывал на разговор. Поначалу он часто метался по первому этажу, мучимый тревогой и обидой, заглядывал за шторы, теперь плотно закрывающие окна и преграждающие путь солнечному свету, — там, снаружи, никто не являлся во двор. Привычный стук по стеклу заждавшегося Геры, как и его жизнерадостное и немного глупое выражение лица, исчезли из утренних и обеденных расписаний.

Леонид Маркович, съедаемый печалью и одиночеством, все чаще вспоминал Кешу. Вспоминал, как кот, будто чувствуя состояние хозяина, не покидал дом, не просился на улицу, торопился следом из комнаты в комнату, жался к ногам. Леонид Маркович присаживался на кухне или поднимался в спальню, где долго сидел на краешке незаправленной кровати. Безмолвно и мрачно уставившись на искалеченную водой фотографию Зои, он думал, что Кеша, будь он дома, присел бы рядом, борясь с дремотой, в каких-то своих звериных предчувствиях стерег и оберегал бы хозяина, сам не ведая от чего. Но пушистого друга забрали, и с этим тоже надо было как-то смириться.

— Как они могли решить, что я?.. Как им все это в голову могло прийти?.. — редко вырывалось из ноющей груди Леонида Марковича. В такие минуты он острее чувствовал комок в пересохшем горле и заставлял себя спуститься на кухню за стаканом воды. А в другой раз сидел неподвижно, сглатывая тоску, пока внутри не начинало неприятно ныть, давить, намекая на погибель.

Дни потянулись медленно