Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева - Страница 56

на полуфразе, на полпути – радиослово, радослово, слово – ради, и шла к нему, неоглядному.

В еде, в мытье посуды, в маете у телевизора – проходило время. Он не дочитал «Дар» – найду там, дочитаю, доставал с полки стакан, где зубная щетка. – Ничего не забыл? – отрицание себя. Поднимался по отвесной лестнице, кое-как, наскоро прилепленной к дому; стекло, отражавшее наружный день, не давало видеть; тень Артура мелькнула за стеклом – дверь распахнулась: он сошел вниз и принес ей сигарету.

Ида сидела боком, лицом к себе – озеркаленной, непослушное лицо делая послушным. Ася на полу шагала ногами кукол. Артур отбросил сегодняшнюю газету. Ида, забыв об искривленном пространстве лица, шагнула к нему. Грудью, плечом, рукой – соприкоснуться с грудью, плечом, рукой.

– Хочешь, возьми мою голову!..

– На блюде.

Ася, стремясь к триединству, пыталась втиснуть себя – между ними, приобнять – его, ее, или сесть на колени. Стать частью свершающегося.

Шесть. Артур надел медноцветую куртку с кругом на спине, Ида накинула платок черницы, Ася взялась за коляску с куклой внутри – и пошли кружным путем, в гору.

Первым пришел автобус с другой стороны, из автобуса – мать Иды с сумками и ведрами – с базара. Асю увела домой, оставила красное ведро:

– Возьми потом, Ида.

Тьма и холод. Холод и тьма.

Фары из тьмы – мимо. – Это автобус? – Нет, нет, это не автобус.

Фары из тьмы. – Это уже?! – Нет еще… Ида, не бойся. Господи, зачем я оставляю тебя? Оставить тебя – как оставить себя. Оставить себя в покое. Уйти от тебя – как уйти от себя, от себя не уйдешь… Господи, что я делаю, Ида?

И, вынеся себя из тьмы, заскрежетав на повороте тормозами, автобус, светящийся изнутри, остановился, лязгнули двери, вышли-вошли люди.

– Ида, Ида, Ида, – попытка поцелуя. Артур животворный. Ида оттолкнулась от него – приникла, оттолкнулась – приникла, оттолкнулась – и стремительно ушла, раскачивая руками.

Тревожный гул. Угол остановки.

У спуска Ида вспомнила о ведре – с пустым красным ведром пришла домой и спряталась в бане.

Когда надумала войти, дома все уже спали – ложились с петухами, села под лампой и подняла оброненную Артуром газету.

Она услышала стук и недоверчиво прислушалась. Стук ненастойчиво повторился. Ида повернула ключ: дверь распахнулась от наружной силы…

– Не смог я, Ида – (ждал, что в ее лице…) – регистрацию уже прошел, движемся вереницей, чемоданы ползут по земле, вошли, где шире, кругом – о н и, не ты, думаю, зачем я тут, бросился сквозь – и вот… Понял, что умру прямо в самолете… честно. Все заболело: сердце, язва открылась… а сейчас ничего – все прошло. Так спешил – такси из подноса увел у одного. Я-то ведь знал, что возвращаюсь, а ты-то еще нет…

Войдя, он увидел:

– Ты газету?!

– Мне силы экономить – знаю, что не сразу: раз и все. Много-много месяцев, а ты – раз и все?.. Чтоб что-нибудь было – хоть газета… Газета вот, – приглушенным голосом говорила Ида, у которой ноги подкосились.

Поговорив про то, про это, они не знали, про что еще – после точки. Посмеялись, что обычно в этом месте в титрах – слово «конец».

– Опять билет доставать, – сказал Артур осторожно. Ида и так, без слов, знала: всего лишь отсрочка. Опомнившись, она стала молчать, не желая показать досаду: он только смазал прощание, повтор все ослабит и сведет на нет. Этого он и хотел?..

Ида покаянно вспомнила одно тайное чувство – нечто вроде нетерпения, когда он был долго – дольше обычного задерживался, держась за нее, – и нечем уже было заняться, пора было возвращаться к будням, иначе праздник перерастал в будни, и тогда другого требовали их отношения (не жить наготове перед разлукой), Иде казалось тогда, кожей чувствовала, что – пора, что ему бы пора… И он уезжал. «Бывает человек-оркестр, а ты – человек-праздник».

Через три дня все повторилось – в приглушенных тонах, обезболено. И не было уже так темно внутри и вокруг них и так холодно.

Они сидели под крышей остановки, Ася бегала со старой синей коляской туда-сюда, коляска вжикала колесами, кукла подпрыгивала, тряся большой головой, норовя выпасть, Ася разбегалась и пускала коляску вниз по склону, потом догоняла: спасала куклу.

– Небушко мое… и как же ты будешь?..

– Ничего. Как-нибудь. Скоро в Москву поеду, мама посылает… Ведь если бы… если бы тебя совсем никогда не было, было бы еще хуже.

Артур крепко прижимал Иду к себе.

– Я приеду на Новый год, – говорил он. – Я приеду.

Ида глядела мимо – не веря. И снова – выезжали из тьмы машины, пугая последствиями, – и пропадали. Но пришел последний автобус – и они поднялись, он шагнул прочь, Ида осталась на месте, в очерченном Асей, коляской Аси, – квадрате.

– Я тебя не отпускаю! – крикнула, наполняя легкие воздухом тьмы. – Помни, я тебя не отпускаю! Помни…

Артур, освещенный, стоял за многолюдным стеклом. Автобус поехал – остановившийся взгляд.

Ноги свернули в сторону: Ида вошла в школу, куда ходила десять лет подряд. Лестница, поворот – Ида поднимается на второй этаж, точное количество ступенек – двенадцать до поворота, и двенадцать после – память ног. На стене – пионерский стенд «Делу Ленина верны!», под стеклом – ленинский уголок: макет шалаша в Разливе, костер с лампочкой от фонарика, пустой игрушечный котелок на перекладине, у котла с пустотой сидит крохотный Ленин и пишет апрельские тезисы. Но в школе прошлых времен совсем другой контингент: возле стенда мелькают лица Палыча, Аннабель, Сасанида, над шалашом склоняется широкое лицо Вайтера. Ида, как всегда, водит за руку ребенка, но не Асю – неизвестного мальчика с обритой головой. И в какой-то момент рука ее пустеет – она потеряла мальчика. Ида бегает по трем этажам и зовет почему-то: «Артур, Ар-тур, Арк-тур». Ида несется по первому этажу и, наконец, находит его в кабинете физики под учительским столом: его спрятали от нее. Ида вытаскивает лысого мальчика из-под стола – он плачет. Ида в гневе оглядывается: в кабинете какие-то незнакомые девочки лет 13–15, они и прятали его. Одна из них ходит между столами и вслух учит какой-то извечный физический закон. Ида обзывает ее блядью, но девочка делает вид, что она ни при чем, что они – его не прятали. Подняв от книги глаза, она говорит презрительно: «Женщина называется…». Ида начинает сознавать, что спит, спит и думает в процессе сна, она рада, что обозвала девочку, учившую «физику», вспомнив, что та