Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева - Страница 42

стояли столы, с трех сторон – каменные стены в полтора человеческих роста. Они сели у стены на бордюр, на газеты.

Гера, чтоб прервать гробовое молчание, принялся рассказывать Иде, как продали Поручика.

«Случилось это тогда, когда общество село на мель и, чтоб поправить дела, решило взять в долг. На мель сели в два часа ночи – и в долг никто не давал. Только одна девушка согласилась. Девушка с кошками. Но сказала: деньги вы мне отдадите потом, а Поручика – сейчас. Поручик же занимал подобающее ему место, был нетранспортабелен и некоммуникабелен. Общество подумало-подумало – и согласилось. А что оставалось делать… Взяли Поручика за руки, за ноги и понесли. Девушка ждала, сидела с черным бантом на белой кофточке, а перед ней на столе – котята, трое спят в сторонке, один под рукой. Персики, а не котята! Поручика положили – и ушли в таксопарк. Наутро просыпается Поручик – и не может понять, в чем дело: он не только бос, но и гол, как сокол. И в ногах у него мурлычет белая кошка с черной бабочкой на шее. А рядом, на стуле, плачет девушка. Поручик решил, что перепутал двери – и, принеся всяческие извинения, ретировался. А как узнал, что им, без его ведома, распорядились по своему усмотрению, осердился, конечно. Но потом ничего, отошел… Зато девушка с кошками, осердившись, не смирилась сердцем. Поручику передали письмо следующего содержания: «Поручик, ты не мужчина, верни 15 рублей». Поручик, как человек чести, вернул».

– Дураки, – сказал Поручик.

– Скушали дурака. Ну, как история? Ты не смеешься, Ида?

– Нет.

– Ну, на нет и суда нет.

Ида в лихо надвинутой на один глаз переходящей буденовке Поручика сидела теперь между Герой и Поручиком. Артур оглянулся, засмотрелся, поцеловал ее в увиденный глаз и пошел на поиски приключений. Он во всем белом – свитер, плащ, ботинки – храбро вошел в серую людскую массу, обступившую его и поглотившую. Ида вдруг испугалась – она забыла: он инородное тело, а у нас не любят, когда такие приходят к нам, за нашими простыми удовольствиями. Иде показалось, она увидела, как он подходит к одному из столов, со столбиком монет среди кружек, куда опустилась за данью побирушка сорока. Иде показалось, она услышала его голос… в голосе просьба о размене купюры, и в ответ студенистое: «Пошел ты, вас тут, как собак нерезаных».

Он вынырнул из толпы с пустыми руками, без пива, но все уже задвигались, поднимаясь, – хотели домой. Ида взяла его пустую руку пальцами своей руки – рука повисла безвольно. Ида заглянула ему в глаза – он отвернулся. Ида посмотрела вопросительно вокруг, но не было вокруг ничего, похожего на ответ. Только в поднебесье летела сорока с монеткой в клюве.

Солдат шел по улице

И увидел этих ребят.

Кто ваша мама, ребята,

Спросит у ребят солдат.

Мама анархия, папа стакан портвейна

Мама анархия, папа стакан портвейна.

Все они в кожаных куртках,

Все небольшого роста,

Хотел солдат пройти мимо, но это было не просто:

Мама анархия, папа стакан портвейна

Мама анархия, папа стакан портвейна.

Артур, уведенный посторонним Бедивером, все не возвращался, а на Идино имя пришел давно ожидаемый денежный перевод – сумма, занятая у двоюродной сестры. Артур думал, Ида беззаботная, как он, а Ида, втайне от него, была озабочена своей несостоятельностью. Деньги ей нужны были, чтобы купить у живущей за стеной путанки Джульки юбку: клетчато-золотой шелестящий колокол.

От талии колокол, а внутри колокола язык – узкие черные ноги, бегущие куда глаза глядят. Прозвони, Ида, весть о себе. И колоколила весь вечер, колобродила, звеня.

В близлежащей общей кухне побродяжка Ида увидела завезенных везучих вьетнамцев. Вьетнамцы старались задуть огонь газовой плиты, как всякий знакомый им огонь, – воздухом рта. Волшебница Ида, повернув ручку, урезонила их и поразила: огонь пропал, как не бывало. Окружив ее, они заветно завьетнамили. «Не понимаю, – сказала важно золотоносная Ида, оправляя бальную юбку. – Хошимин. Ничего не понимаю. А ручку надо вправо». Даже рядом с ней они казались полу-детьми. Ида выросла в собственных глазах. Она знала, как обращаться с огнем.

В очередной раз поднимаясь к нему, не вернувшемуся, Ида увидела вдруг одного из уличных неизвестных, того, что был без трубы. Неизвестный настиг в лифте Идину соседку и взывал к ее совести, к ее милости, тянулся одной рукой к парчовой груди, а другой к заповедной цифре 6. Джулька, желая вырваться, увещевала: «Ишь какой! Любишь кататься, люби и саночки возить. А то – на готовенькое. Один раз провел, как лохушку, другой раз хочет провести!..»

Спас ее вовремя появившийся Гера:

– Что ж ты так с девушками. Невежа! Раз на ней ценник, так сразу и руки распускать во все стороны. Не-ет, так не годится. Иди, Джулька, иди!

– Убивать их мало, – проворчал непоследовательный неизвестный, отступаясь, покидая площадку взлета и падения.

Спасенная Джулька ехала в лифте вниз. Ида, запутанная в юбку, шла к себе.

Радио после радостных новостей (еще один военный завод стал выпускать кастрюли) проводив свежей песней последний час прожитого дня, перестало говорить, как человек, и стало потрескивать, как насекомое. К этому времени он всегда возвращался. Ида готова была бить во все колокола, в том числе юбочные.

Но когда он пришел, она, отрешенная, уже спала. И никак не хотела проснуться, чтобы понять, что произошло.

Артур держался за щеку, склонив голову набок, точно пригорюнившаяся деревенская старуха, постанывал и говорил обрывками. Он уходил обходными путями: дворами да по крышам. Бедивер где-то отстал, потерялся в переулках. Где он, Ида, где? Вдруг убит или упал с крыши и сломал шею. Нет, он придет, конечно, он придет! Ида, придет? На них напали, завели в глухое место – и напали, хотели ограбить, это его-то, боже, что с него взять, но по цвету волос ищут состоятельных. Падшего уже, его ударили каблуком в челюсть – щека, какая боль, вай, мама-джан! Он сидел и раскачивался, держась за щеку. Иду смутно кольнуло комичное на ее слух «вай». Боль на чужом языке. И глаза не хотели ничего видеть: с виду он был совсем целым, и цел был его дендийский костюм. Артур попросил воды – Ида с трудом выкарабкалась из трясины сна. Соседняя дверь отворилась: из комнаты Джульки вышла не она. Не Джулька смотрела на Иду во все азиатские глаза – Ида поморщилась заспанным лицом и, разливая воду, вернулась