Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов - Страница 16

известным журналистом и всегда безоговорочно разделял коммунистические идеи. Был даже слишком увлечен ими. Слишком! Во вред личной жизни!

Тут же она прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего. Сейчас, кажется, актриса больше была озабочена, не выпрут ли ее со съемок из-за этой истории.

— А вы видели у него книгу Полесского «Союз Справедливости 16»? — поинтересовался я.

Он отвела на миг глаза и пожала плечами.

— У него было много книг. Он был начитанный мальчик. Это семейное.

— Издание 1929 года. Он об этой книге в статье в «Комсомольской правде» писал.

Актриса скривилась, как от зубной боли:

— Легкомысленная статья. Я говорила, что вряд ли содействуют карьере такие пустышки. Но он был увлечен.

— Так была книга у него?

— Была. Нашел ее на антресолях. Досталась от деда, любителя собирать книги. Он всю жизнь проработал в типографиях. В последнее время был заместителем директора типографии «Коммунист». В трудные времена наиболее ценные книги из его собрания пришлось отдать букинистам. Остался всякий хлам. Как эта книжечка в картонной дешевой обложке. Лев же твердил, что это культурное и научное событие. И находились глупцы, вторили ему.

— Что за глупцы? — напрягся я.

— Да заходил тут один. Представлялся букинистом. А по мне, просто праздный бездельник.

Ух ты! Значит, этой несчастной книжкой интересовались. Букинист.

— Как его звали?

— Да не помню. Вроде бы представился Антоном Антоновичем. Или Анатолием Анатольевичем. Нет, все же Антоном Антоновичем… Я с ним и не общалась. Видела один раз — заходил к сыну. Поговорил со мной пять минут. Предлагал деньги за книгу.

— Большие?

— Да неважно. Лева уже оттащил ее куда-то. Он вообще любил делать глупости. — Она задумалась. — Тысячу рублей. Вроде бы и неплохо, пригодились бы. При этом дал бы и больше, но…

Тут она вспомнила о своей роли, достала платок и театрально оросила его слезами. Да уж, над драматическими сценами ей еще поработать надо — неубедительно как-то.

— Как он выглядел? — спросил я. — Можете описать?

— Да обычный. Усредненный — рост, вес. Уже за пятьдесят лет. Видно, что мужчина с воспитанием и вкусом к одежде. В очках темных. Снял как-то их. И знаете, что меня удивило. Глаза у него разные — черный и синий. А так — обычный скучный обыватель. Не орел.

Я задал еще несколько дежурных вопросов.

— Все? — спросила она снисходительно, когда я дописал протокол и протянул ей. — У меня совсем нет времени. Съемки. Театр. Творческие вечера…

— Все. Сотрудник вас проводит. Если надо, мы вас вызовем еще.

— Только прошу, звоните не на работу, а по домашнему телефону, — с оттенком превосходства произнесла она.

Гордая. Ну конечно, отдельная квартира, да еще телефон — это в Москве редкость. Для этого нужно быть известной актрисой. Ну или хотя бы, как я, работником МГБ. Мне по службе телефон положен — чтобы ночами на работу вызывать.

— Позвоним обязательно, — доброжелательно и многообещающе улыбнулся я.

Хорошо, что у нее есть домашний телефон. Не мудрствуя лукаво, пользуясь тем, что мне дали все возможности, я поставил его на прослушивание. Интуиция прямо вопила — копай здесь, не прогадаешь!..

Глава 18

Они открыли стрельбу сразу, без разговоров. Первым от выстрела обреза пал инкассатор, так и не успевший схватиться за свой служебный наган. Потом пуля из револьвера настигла бухгалтера артели «Пролетарский рыболов».

Шофер «форда» выскочил из машины и упал на колени. К нему неспешно подошел Батька Агафон.

Предводитель банды имел вид незаурядный. Косая сажень в плечах, в чекистской кожанке — осталась с тех пор, когда он и правда был чекистом. Лицо не лишено благородных черт. Гладко выбритый, с бьющим на несколько метров запахом одеколона. И взор такой прищуренный, внимательный и совершенно безжалостный. От этого взора у людей ноги подкашивались — ведь от него до стрельбы порой промежуток был совсем крошечный.

— Что, жить хочешь? — улыбнулся Батька.

— Хочу! — закивал шофер.

— Ну тогда живи. И запомни. Анархия — это жизнь. А ваш большевизм — это смерть!

Да, старый анархист любил выдать сентенции перед народом. Но после этого обязательно обирал всех до ниточки. Вот и сейчас забрал увесистый кожаный баул с деньгами — выручка артели за последнее время.

Артельщики, стоявшие в стороне от конторского домика, в отчаянье не могли ничего сделать.

— Что ж ты последние деньги забираешь, ирод! — не выдержал и заорал сухонький дедок.

— Скоро денег в мире не будет! — объявил атаман.

— Так зачем они тебе?

— На победу мировой анархии.

Был уже конец двадцатых годов, и эти старые сказки про то, что анархия — мать порядка, давно потускнели. Батька Агафон же по инерции действовал так, как привык еще до революции — прикрывал глобальными мировыми идеями откровенный грабеж.

На деле разношерстная банда его состояла не только из бывших анархистов. В ней прекрасно чувствовали себя монархисты, уголовники, белые офицеры. В стаю сбились они на почве ненависти к советской власти и одновременно тяги к советской собственности.

Банда прославилась налетами на инкассаторов, финансовые учреждения и магазины. Умело рассредоточившись по окрестностям, имея своих людей везде, она действовала с начала двадцатых годов, то теряя людей и развеиваясь, то собираясь вновь.

И вот очередной налет — на рыболовецкую артель.

— Супостаты вы! — не успокаивался дедок. — Народ тираните!

— Мы? Мы за счастье народное, только ты, лапоть, этого не понимаешь, — насмешливо произнес Батька, останавливаясь напротив дедка.

— Да чего тут не понять? Сбежать не успеешь! Скоро вас ГПУ всех к стенке поставит! И тогда сам все поймешь.

Батька задумчиво посмотрел на дедка. Тот угодил в больную точку. Действительно, в банде царили настроения — еще пару дел хороших, перевести награбленное в золото и раствориться в стране, а лучше уйти за рубеж. Ведь долго эта безнаказанность продолжаться не может, гайки в последнее время заворачивали все туже. И эта ситуация удручала главного бандита.

Он поморщился, пожал плечами:

— А те, кто нас не понимает, нам не любы. И даже вредны! Как кукурузная тля.

Взял дедка за отворот рубахи. Притянул к себе. Посмотрел в глаза. И выстрелил в упор из нагана в живот…

Сколько эта сволочь народу перебила в окрестностях Древоградска! Милиционеры, крестьяне, советские служащие, партработники.

Начитался я про подвиги этой банды, да так, что ночью сон потерял. Хоть я натура и не слишком впечатлительная, но тут всколыхнулась память. Вспоминались бандеровцы, с которыми я бился, прибалтийские бандиты, наши, доморощенные кровопийцы. И что бандеровской выродок Живоглот, что анархист Батька Агафон — у всех основа одна: животная жестокость, неутолимая алчность и патологическое тщеславное