Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин - Страница 66

хлеба, спрятанный в вещевом мешке, превращается в липкий клейстер. Затвор и ствол винтовки ржавеют. От мокрой шинели идет пар. Сапоги покрываются зеленью. Везде тебя настигает проклятый дождь, и всюду слышится смертельно надоевший звук чавкающей, хлюпающей, брызгающей грязи. На дне окопа – вода; в ходах сообщения – вода; в землянках – вода; куда ни прислонишься – мокро; к чему ни прикоснешься – грязь.

Да, плохо в ту осень было пехотинцу на Терской равнине, где он сидел в залитых водой окопах. Но еще хуже было солдатам-обозникам.

Ходкое выражение «просидеть в обозе», несущее в себе оттенок презрения к легкой как будто участи обозника, должно быть сдано в архив. Неимоверно тяжелым был труд пожилого солдата-обозника на Кавказе в памятную осень 1942 года. Всегда под дождем, в холоде и в грязи колесил этот солдат по размытым терским дорогам, успевая подвезти на своей телеге муку и патроны, бензин и снаряды, сапоги и сено – все, что было нужно войскам.

Он умел вытащить застрявшую в промоинах телегу, находил среди разливов какие-то известные только ему объезды, часами трясся от холода, выстаивая очереди у мостов, оберегал от дождей свой груз. На своей крепкой спине он перетащил тысячи пудов на склады, со складов, на станции, со станций и никогда не жаловался на усталость. Молчаливо выслушивал он ядовитые упреки какого-нибудь горячего юнца-сержанта, презрительно называвшего его тыловой крысой, и степенно продолжал делать свое незаметное, но важное дело, стоически вынося и грязь, и холод, и бесконечные налеты вражеских бомбардировщиков, которые часто превращали дороги в месиво камней и щепок…

Это случилось у реки Урух в последних числах октября, когда фашисты уже взяли Нальчик.

Гвардейский минометный дивизион в бою близ Аргудана вышел навстречу вражеской колонне, дал по ней залп, зажег много грузовиков и повернул обратно, в направлении на хутор Озрек, где находился зарядный пункт. В нескольких километрах от Озрека, который, как оказалось, уже был занят фашистами, дивизион был внезапно обстрелян вражескими танками. В грохоте рвущихся снарядов, в дыму и пламени никто не заметил, что одна из машин подбита и остановилась у самой реки.

В этой машине находились два человека: командир установки – гвардии сержант Дмитрий Жеребко и водитель – гвардии красноармеец Петр Красненков. Оглушенный взрывом Красненков выскочил из кабины, быстро осмотрел ходовую часть и доложил Жеребко:

– Разбиты два ската, рессора, трубка карданного вала и тормозная трубка. Машина двигаться не может. Что будем делать?

Уже смеркалось. Холодные волны хлюпали под самым радиатором машины, бессильно уткнувшейся в реку. Справа багровело зарево далекого пожара, а где-то сзади погромыхивали пушки прорвавшихся в тыл вражеских танков.

К счастью, фашисты не заметили подбитую машину. Увлеченные преследованием, танкисты пронеслись мимо нее и исчезли за холмом.

Коренастый пожилой Красненков, вытирая замасленные ладони о штаны комбинезона, спросил юношу-сержанта:

– Ну, Митя, что же будем делать?

Жеребко опустил голову. Рядом с ним, изуродованная и бессильная, стояла знаменитая «катюша», о которой гвардейцы уже сложили песни, та самая «катюша», за которой охотились фашисты и дорого дали бы, чтобы захватить эту машину.

– Что же, Петя, – сказал Жеребко, – давай заложим тол и взорвем машину, а сами будем отбиваться до последнего.

Они достали тол, разложили его по всем углам машины и, не глядя друг на друга, сели на ступеньке.

– Знаешь что… давай покурим, – сквозь зубы сказал Красненков, – перед смертью, говорят, всегда хочется покурить.

Они свернули цигарки и закурили, пряча огоньки в кулак. Красненков сердито сплюнул и кинул, затягиваясь крепким дымом:

– Вот помрем мы, Митя, и никто о нас не узнает – ни наши гвардейцы, ни семьи.

– А мы напишем им, – ответил Жеребко. – У меня есть карандаш и бумага. Мы им напишем, Петя, а письмо положим под камень, может, люди найдут когда-нибудь.

Разложив на коленях полевую сумку, Жеребко писал, шепотом повторяя написанные строки:

«Товарищ командир, товарищи гвардейцы! У реки Урух нас окружили и обстреляли вражеские танки. Снаряд попал в нашу машину, разбил левую сторону ходовой части и вывел из строя задний мост. Мотор и сама установка целы. Ночь решит все. Мы погибнем с машиной, но врагу ее не отдадим. Мы сдержим клятву, данную нами у гвардейского знамени».

Пока Жеребко писал, Красненков ползал под машиной, постукивая ключом по разбитым деталям, примерял какие-то болты, потом высунул голову и сказал:

– Митя! А что, если попробовать?

– Чего?

– Я говорю: что, если попробовать ремонт?

– Попробуй, Петя, – вспыхнул Жеребко, – попробуй, дорогой. Сделай все, что можно.

Жеребко спрятал письмо под большой камень и встал с винтовкой в стороне, а Красненков начал ремонт. Уже совсем стемнело, вода в реке прибыла и поднялась под машиной на три пальца. Ощупав ладонями перебитую трубку, Красненков разорвал противогаз, сделал из него шланг и стал крепить его проволокой. Он лежал в холодной воде, стуча зубами и дрожа, инструменты валились из его коченевших пальцев, но он не прекращал работы.

Потом он высунул голову и сказал негромко:

– Нужна крепкая веревка, чтобы подвязать трубу карданного вала, а веревки у нас нет.

Жеребко подумал, потом сказал:

– Хорошо, Петя, я пойду за веревкой.

– Куда? – не понял Красненков.

– В селение.

– Так там же фашисты.

– Ну что же. Авось добуду. Ты тут смотри, в случае чего – взрывай машину!

Жеребко исчез в темноте, а Красненков, вслушиваясь в ночные звуки, лежал в холодной воде и продолжал ремонт. Потом он подложил домкрат, снял изогнутые диски, взял огромный камень и стал выравнивать диски ударами камня: ударит раз и остановится, слушает. Потом бьет второй раз, третий, четвертый. Он уже выправил оба диска, надел их, снял домкрат, а Жеребко все еще не было.

Но вот в темноте послышалось фырканье лошади, и раздался приглушенный голос:

– Это я, Петя!

У машины вырос Жеребко. Он сидел на немецком обозном коне. Конь был со шлеей и постромками.

– Снимай упряжь, Петя! Режь ее на веревку!

Пока Красненков резал упряжь и подвязывал трубу карданного вала, Жеребко рассказал ему, как он пробрался в селение, увидел вражеский обоз и под самым носом у отдыхающих в хате фашистов увел коня…

Они провозились с машиной всю ночь, а перед рассветом Красненков завел мотор. Но двигаться они не решились, так как уже стало совсем светло.

– Знаешь что, – сказал Жеребко, – вот там, ниже, начинается кустарник, веди машину туда, мы ее замаскируем и переждем до вечера.

Красненков дал газ и повернул рычаг скоростей. Машина тяжело двинулась вперед. Они проехали с полкилометра, укрыли машину в зарослях, наломали веток и замаскировали высокий кузов.

Уже