Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин - Страница 48

перешли «снеговую линию», выше которой не бывает дождей.

Когда совсем рассвело, у нас стали болеть глаза. День был пасмурный, солнца не было, и все же снег так ослеплял, что глаза стали слезиться. Потом мне показалось, что все предметы вокруг приобретают странный красноватый цвет. Смага приказал всем надеть защитные очки с желто-зелеными стеклами. Надеваю поверх своих очков вторую пару. Глазам сразу становится легче, но сквозь желто-зеленые стекла горный пейзаж кажется совсем фантастическим.

Чем выше мы подымаемся, тем труднее становится дышать. У некоторых бойцов появляются признаки самого настоящего удушья. Молодой ефрейтор-украинец, который шел позади меня, вдруг закричал и упал на колени. Из носа у него потекла кровь. Откуда-то сбоку к бойцу подбежал Порфирий Иванович, сунул ему свой спасительный термос и закричал:

– Терпи, казак, атаманом будешь! Это, друг мой, не страшно! Называется горная болезнь! Ее пересилить надо…

Наконец впереди, на широком ледяном уступе, мы видим одинокую хижину. Вокруг хижины – ни души.

Смага поднимает руку.

– Большой привал! – кричит он. – Мы почти у цели.

Я смотрю на альтиметр: высота три тысячи шестьсот тридцать девять метров.

Выбиваясь из последних сил, кони бредут к хижине.

Ледяной уступ на южном склоне горы Кара-Кая и одинокая, сложенная из камней горная хижина – это наш последний крупный привал. Здесь мы сложим все наши запасы и пойдем на северо-запад, где нас ждут смертельно уставшие люди лейтенанта Метагвария. Кони и ослы отсюда вернутся обратно.

Бойцы, оживленно переговариваясь, ставят палатки. Два повара, достав из вьюков припасенные внизу дрова, разжигают костер. Вьюковожатые копошатся возле животных. На уступе шумно и весело. Усталости будто не бывало.

Я захожу в хижину, протираю запотевшие очки и осматриваюсь. Хижина довольно большая, в ней могло бы поместиться человек двадцать. Щели в каменных стенах плотно законопачены сухой травой. Трава толстым слоем устилает пол. В двух стенах – северной и западной – маленькие подслеповатые оконца. Никакой мебели, только вдоль восточной стены подобие каменных нар, на которых набросаны куски меха и брезента.

На нарах сидят две девушки, а на полу, в углу хижины, накрывшись толстыми солдатскими одеялами, спят трое мужчин – два наших бойца и немец с нашивками гауптфельдфебеля на зеленых петлицах.

– Здравствуйте, девушки! – говорю я хозяйкам хижины.

Девушки встают и вытягивают руки по швам.

– Здравствуйте! – отвечают они приветливо.

Одна из них – маленькая, курносая, сероглазая, с большим ртом и рыжевато-золотистыми кудряшками, которые она поминутно отбрасывает тонкой, детской рукой; вторая – чуть повыше и посерьезнее, темнобровая, коренастая, с угрюмым выражением некрасивого веснушчатого лица, держится независимо и несколько надменно.

– Ну, девушки, что ж вы тут делаете? – спрашиваю я.

– Мы санитарки, – отвечает курносая, усмехаясь.

– А как вас зовут?

– Меня – Ася…

– А подругу?

– И ее тоже Ася.

Некрасивая девушка настороженно смотрит на меня и, не поворачивая головы, говорит маленькой с сердитой укоризной:

– Ты их спросила, кто они такие, что сразу расписываешься?

– Мы будем сменять лейтенанта Метагвария, – с готовностью разъясняю я и, скользнув взглядом по полу, спрашиваю: – А это что у вас за народ?

Маленькая, заложив руки за спину, отвечает:

– Это все раненые. Двое бойцов из отряда Метагвария, а один фриц. Ногу ему прострелили позавчера, он чуть не замерз, так мы его подобрали…

В хижину вваливаются лейтенант Смага, Порфирий Иванович, Слава Ковзан, радист Аббасов, вслед за которым двое бойцов вносят нашу портативную радиостанцию.

Хижина наполняется гомоном, шумом, паром.

– Ну, красавицы, где вы тут? Показывайтесь! – кричит Смага. – А то мне разведчики давно говорили: впереди, говорят, монастырь женский расположен, и красавицы в нем такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Сероглазая замечает на защитных петлицах Смаги алые кубики и рапортует тоненьким голоском:

– Санинструктор отдельного горнострелкового отряда лейтенанта Метагвария ефрейтор Клюшкина и санинструктор того же отряда ефрейтор Пудалова.

– Ого! – смеется Смага. – Молодец девка! Кто же из вас Клюшкина, а кто Пудалова?

– Я санинструктор Клюшкина, товарищ командир.

Смага делает несколько шагов по хижине и оглядывается:

– А это что за люди?

Стоя навытяжку, ефрейтор докладывает:

– Раненые бойцы нашего отряда Гамбарян и Лященко и гауптфельдфебель первой альпийской дивизии «Эдельвейс» Алоиз Динклер, обнаруженный без сознания ввиду потери крови.

– Так, так…

Смага испытующе смотрит на девушку и говорит, согнав с лица усмешку:

– А теперь, красавицы, предъявите-ка ваши документы!

Угрюмая девушка сдвигает темные брови.

– Сперва, Ася, ты у них погляди документы, – неожиданно бросает она.

Смага смеется. Он вытаскивает из куртки удостоверение. Обе девушки достают свои красноармейские книжки.

– Теперь все в порядке, – удовлетворенно говорит Смага, – принимайте гостей, а то мы устали как звери и спать хотим.

Маленькая Ася явно смущена. Она вопросительно смотрит на подругу, но та стоит нахмурившись, точно слова лейтенанта к ней не относятся.

– Товарищ лейтенант, нам принимать вас нечем, – краснея, говорит маленькая, – у нас давно все съедено… Сидим на строгой норме – три кукурузные лепешки в день и кусочек сахару…

Смага тоже несколько смущен. Он пощелкивает пальцами и смотрит вниз.

– Хорошо, хорошо, – бормочет он, – мы будем кушать вместе, у нас есть запасы.

Распотрошив туго набитый рюкзак, он достает концентраты в желтых коробках, консервы, сгущенное молоко, шоколад. Слава, Порфирий Иванович и я следуем его примеру. Начинается обед. Девушки подсаживаются к нам – Клюшкина охотно, Пудалова с некоторой церемонностью. Просыпаются раненые. Черный Гамбарян с перевязанной головой свертывает махорочную самокрутку и молча протягивает свой кисет пленному гауптфельдфебелю. Тот бормочет: «Danke», неумело крутит цигарку и тревожно смотрит на нас светло-голубыми глазами. Клюшкина передает им всем по бутерброду и по кружке чаю.

Потом наши отрядники ложатся спать. Ася Пудалова усаживается на нары чинить чью-то разорванную шинель. Гамбарян и Лященко засыпают. Немец лежит, уставившись в потолок.

Мне не спится. Я прошу Асю Клюшкину рассказать о своей работе. Она садится на пол рядом со мной, обнимает руками колени и задумывается.

– Что ж тут рассказывать? – растягивая слова, говорит она. – Трудно нам так, что и не рассказать. Чтобы все это понять, надо самому видеть…

Глядя в угол хижины, точно всматриваясь во что-то, Ася усмехается:

– На войне все говорят о геройстве. Тот, дескать, первый ворвался в немецкую траншею, тот людей поднял под огнем, а тот снайпер отличный или ценного языка добыл. Это, конечно, все героические дела, и у нас правильно таким людям уважение делают. Про этих людей и рассказывать, и слушать интересно. А мы сидим тут на краю света, и страшно нам, и голодно, и труда нашего никто не видит, и никто даже не представляет, какой это