Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте - Страница 62

это чудо столь велико, что ребёнок, получавший правильное образование и отлично занимавшийся к девяти годам исчерпывающе освоил пять-шесть предложенных ему языков и умеет прекрасно ими пользоваться? Или всё-таки удивительнее то, что он за эти четыре года наряду с прочей работой много путешествовал, занимался, развлекался, играл, ел, спал и т. д. да ещё и выучил наизусть бесчисленное количество [стихотворений] множества писателей в лучших переводах?..

Перевод с какого-либо иностранного языка на родной — это не то же самое, что перевод из любого языка в любой другой. Для последнего необходимо, прежде всего, совершенное понимание, но существуют и другие трудности, и я испытал это при занятиях с Карлом. Например, он изучал каждое латинское изречение и точно знал: откуда оно происходит, к чему прилагается и какое значение имеет.[30] И когда ему требовалось перевести что-нибудь на божественную латынь, он делал сначала соответствующие упражнения, подбирая в латыни точные соответствия немецким изречениям.

‹…›

[И я стал сначала учить Карла французскому языку, а не латыни, ещё и потому, что во французском языке, как и в немецком, есть артикли, что значительно облегчает для начала переход от одного языка к другому, а также множество других сходных грамматических принципов.]

Но есть и ещё одна важная причина, по которой я стал учить Карла французскому раньше, чем латыни. Во французском мы имеем дело с реальным настоящим миром вместо умершего тысячи лет назад и потому совершенно чуждого ребёнку. Маленький читатель находит в книге наши обычаи, наши привычки, наш климат, наши дома, комнаты, бытовую утварь, наше общество, нашу культуру, наши социальные отношения, нашу одежду, наши занятия, чудеса и пр. Он постоянно чувствует себя дома, в то время как римляне и греки, особенно при традиционном методе обучения, остаются для него чужими, а их мир малопривлекательным. Почти все случаи, описываемые авторами нашего времени кажутся ребёнку произошедшими где-то неподалеку, в то время как истории древних греков и римлян всё время насильно напоминают ему об огромной разнице между их и его миром, их и его окружением. Уже одного этого достаточно для того, чтобы охарактеризовать начало обучения с латыни и греческого как постановку кареты впереди лошади. Но мой главный довод еще впереди.

Я воистину убеждён, что ребёнку будет в удовольствие изучать и читать на любом языке, и он будет востребован у него с большой пользой только тогда, когда он легко будет понимать написанное, особенно то, что написано с большой заботой о детях. Ребёнок должен находить в книгах свой, детский мир. Место действия, поступки и персонажи должны быть похожи на детей (но не ребяческими), и мы в Германии, на наше счастье, обладаем множеством прекрасных книг в этом духе. Французы и англичане и даже итальянцы для этого переводят лучшие немецкие книги для детей, хотя весьма ленивы в отношении переводов наших серьезных литературных трудов. И мы пользуемся этим своим преимуществом, и извлекаем пользу в своем языке. И разве не должны мы поступать так же с иностранным языком, который более труден для ребёнка? Неужели мы должны целенаправленно отталкивать прочь детский мир и вести наших дорогих малюток через пустыню, которая для них, к тому же, наполнена колючками и терниями? Я не могу и не хочу участвовать в этом, ибо они пройдут этот путь, потеряв сердце и получив очень мало плодов.

Но дайте им забавные небольшие истории из их круга, которые можно найти в хорошо подобранных хрестоматиях, и все, кто получил правильное воспитание, с охотой выучат язык, на котором эти истории написаны. Дети с удовольствием сделают необходимые усилия ума и памяти, быстро и легко преодолеют препятствия, поскольку их труд будет доставлять им радость. И пройдет совсем немного времени, как они захотят сами по своей воле читать больше, чем даётся заданием, и вы добьётесь того, чего добивались, если только будете поступать разумно. Всё, что для этого нужно — умно вести ребёнка за собой, и тогда дети добьются высокого совершенства сами.

Я дал Карлу для начала книгу L'ami des enfants[31], которую легко достать в любом книжном магазине. И я верю, что он читал все 18 выпусков в большом восторге и всегда особенно радовался, когда находил там перевод немецких детских рассказов, с которыми уже был знаком. Он прочитывал по десять страниц без всяких просьб сделать это, и скоро выучил оттуда столько, что я вынужден был перейти к более сложным текстам. Он был привлечен доступным для детей, живым и мудрым материалом, написанным в духе его окружения, что делало понимание простым и одновременно обращенным к его уму и сердцу. И это превратило для него и без того не очень сложную работу в удовольствие.

Но всё происходило бы совершенно иначе, если бы я начал с латыни и дал бы ему сразу Корнелия Непота, как обычно происходит. Я упомяну лишь несколько сложностей этого текста по сравнению с Беркеном. Язык Непота давно мертв. Ни один человек на нём не говорит. Он не является родным ни для одной страны. А потому ребёнок не предвидит никакой награды за свои усилия, а любой ребёнок — пусть это и покажется неразумным, — должен всегда видеть манящую впереди награду за труд. Кроме того, у латыни нет артиклей, слова склоняются и спрягаются иначе, чем в немецком, слова в предложении употребляются настолько по-другому, что порой даже взрослому человеку трудно бывает уловить смысл.

Однако всё это относится лишь к внешней стороне дела. Со внутренней же дело обстоит гораздо хуже. Книги, которые требуются для начального обучения, должны быть написаны для детей. Корнелий Непот, Юлий Цезарь, Цицерон и прочие писали для взрослых, для республиканцев, то есть для людей государственных, кроме того, живших две тысячи лет назад. Особенно Корнелий Непот писал для римлян уже весьма зрелых, воевавших с греками, а потому отчасти учившихся там и боле или менее знакомых с греческим языком, литературой и стилем. Он хотел помочь им своим кратким и сжатым изложением дел великих греческих полководцев и их кампаний, и им довольно было только намеков на имена, места, время