Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский - Страница 65

class="p1">– Отец отбракованных служебных собак к себе на дожитие забирает. Жалеет он их.

«Собак жалеет, а людей…» – и, словно угадав мысли своего спутника, провожатый пояснил: «Он теперь и людей жалеет. Жалостливым стал, набожным. Вот и за тобой послал». «Найди, – говорит, – Ветлицкого. Должок у меня перед ним, потрещать перед смертью нужно, покалякать». «Ему хочется, а мне не очень», – подумал Андрей и устремился навстречу полной, беспросветной неизвестности, но уже то, что Иванович жив, снимало камень с души.

В доме Коняевых стоял полумрак. Какая-то женщина промелькнула перед вошедшими и спряталась в боковушке. Комнат в доме было немало и в одной из них на диване, полулежал измождённый человек, чем-то напомнивший героя картины не то Перова, не то Крамского «Некрасов в период его „Последних песен“», только лицо этого человека было обезображено. Свеженарощенная кожа лица стянула его левую половину, но хозяин и не пытался такое скрыть. По всему видать, он уже притерпелся к данности. Скорее всего, хозяин такого лица крепко обгорел и теперь то ли выкарабкивался из того ада, в котором он побывал, то ли готовился туда уйти.

– А, Ветлицкий. – Лежащий в постели человек попытался усесться поудобнее, и сопровождающий Андрея человек с готовностью помог Фёдору Ивановичу. – Мой сын, или вы уже познакомились? Он у меня энергетик, не пошёл по моим стопам, да и не надо. В Красногорске работает. Ты не бойся, надолго я тебя, Ветла, не задержу. Просто хотелось перед смертью грех с души снять.

– Да я, Фёдор Иванович, в священники не гожусь, самому бы кто грехи отпустил.

– Как-то мы не с того края зашли, а может, и с того. Костя, подай тот образок, что в комоде лежит.

Сопровождающий Ветлицкого детина выдвинул ящик комода и достал небольшую иконку в металлическом, потускневшем окладе.

– Узнаёшь? – Коняев слегка напрягся, видно, что ему трудно было говорить.

– Да, узнаю. Неужели это образок, который мне родственники на тюрьму подогнали? Только у меня его Игорь Комков сразу забрал.

– Он у тебя, а я у него. Знаю, что у этой публики ничего просто так не оказывается.

– Игорь его забрал перед тем, как Пьяный свои приёмы бокса на мне оттачивал. Я же спорить не стал, решив, что пусть святой Николай изнутри этих рукосуев подтачивает.

– Наточил твой святой Пьяному пять лет, да и тех условно. Брата своего грехи не удалось замотать, а Ком на все полтора десятка загремел. Вижу, жалеешь ты их, а они, выходит, тебя не жалели. Опять же вины ихней не больше, чем моей. Дай, Костя, отвару.

Фёдор Иванович с трудом сделал несколько глотков и пошарил рукой по белому покрывалу:

– Холодно мне, – выдавил он из себя эти несколько слов, – только я ещё речь не закончил. То, что ты невиновен, гадом буду, я только под конец твоего сидения у нас понял. Был бы ты уркой, я бы с тобой и разговаривать не стал.

– И всё-таки разговаривали, – вставил Андрей замечание, – да ещё на таких нотах…

– Что было, то было. Я про сегодняшний разговор речь веду.

Хоть и несилён был Андрей в медицине, было понятно, что Фёдор Иванович угасал, и бывшее его ремесло не давало покоя оперативнику.

– Мне немного осталось, так что прости, если можешь, а за чужими кладами вы с другом зря охотились. Я ведь почему тогда за вами поехал. Конечно, попугать хотелось, но и назад на машине подбросить, чтобы вы ещё неделю зря ноги по горам не били, а вы шутку не поняли.

Обожжённое лицо Фёдора Ивановича непроизвольно задёргалось, и сын Коняева подхватил Ветлицкого за локоть.

– Пойдёмте и образок свой возьмите. Отца, скорее всего, другие святые на тот свет сопровождать будут.

Костя соизволил подвести Ветлицкого до Отрадного. Простились молча, рук друг другу не подали. Просто чужие люди, отсюда и холодным вышло прощание. Коняев же скончался вскорости. Старцев опять узнал об этой смерти по своим «секретным» каналам и сообщил Андрею, впрочем, неожиданностью смерть Фёдора Ивановича для Ветлицкого не стала, а иконку святителя Николая он поставил рядом с двумя простыми софринскими иконками святителя Луки, в миру Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого.

Начало и конец

На похоронах Фёдора Ивановича Коняева самого Ветлицкого не было. Во-первых, о таком неприметном событии он не знал, а во-вторых, если бы даже знал, то не пошёл бы. И пусть в своё время во власти «дубака» на третьем «продоле» судьба несчастного учителя и литератора все цело зависела от воли, да и желания Коняева, однако и сам попавший в такие мялки следователь СИЗО не то чтобы прозрел, но всё-таки совесть окончательно не потерял. Может, ему в этом помогла внезапно проснувшаяся вера в Бога, хотя атеистом Фёдор Иванович никогда не был, но чувство к Всевышнему, скорее всего, в нём посеяно было ещё родителями, потому что деда, а тем более прадеда-богатея, канувшего в пучине Ишимских болот, у Коняева сохранилось, как теперь принято говорить, в генах. У того щекотливых и борзых ситуаций хватало, а вот Ветлицкий окончательно уверовал в Бога, когда ему в голову, лежащему на нарах городского ИВС, пришло словно свыше: «Семь тысяч раз прочитаешь молитву „Иже еси на небесах…“ и освободишься от всей этой нечести, которая тебя вскружила». И узник, несущий ярмо чужих прегрешений денно и нощно, при каждом удобном случае твердил эти магические слова.

Нельзя сказать, что близился его день освобождения, но какое-то просветление наступало, исподволь проникая в смущённую душу. Посещение умирающего Фёдора Ивановича только сильнее убеждало некогда сомневающегося атеиста Ветлицкого в существовании безграничной, фатальной силы, в которую истово верили оцерковлённые люди, а менее убеждённые старались перевести силу и взаимосвязь природы в иные малообъяснимые явления. Впрочем, Ветлицкий был довольно-таки внушаемым человеком и, поверив раз, больше уже ни на шаг не отступал от проверенного.

Разочарование Киры Левашовой

Альберт Левашов, или, как его ласково и не без подтекста Кира называла, Алик, опять загулял, тем более бизнес его при новом губернаторе расцветал. Конечно, доходы фирмы были не сравнимы с доходами российских гигантов, однако, чтобы погулять с обворожительными красотками, хватало с лихвой, хотя и жена его не оставалась в накладе. Вспомнив про своё давнее увлечение, над которым всё ещё витал ореол мученика и страдальца, она уверовала, что теперь с Андреем можно оторваться по полной программе. В голове у неё застрял стереотип, что если особь мужского пола побывала в местах не столь отдалённых, то из него получается неплохой любовник, этакий мачо.

Встретить Ветлицкого не составляло