Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - А - Страница 45

за этим показным расположением крылись иные качества, впоследствии ставшие для меня очевидными. Он систематически демонстрировал неуважение к религиозным чувствам, постоянно находя поводы для язвительных замечаний в адрес веры и её служителей. С вызывающей бестактностью он позволял себе насмешки над религиозными традициями и обрядами.

Я никогда не видел подобного тебе!

Однажды желудочный приступ заставил меня часто проситься в уборную. По правилам полагалось лишь три посещения в день, но охранник – к счастью, человек не без сострадания – несколько раз отворил дверь, не сопровождая меня, а лишь ожидая у порога.

Возвращаясь как-то, я застал сцену: третий сокамерник уже занёс кулак над коммунистом. Оказалось, тот осмелился насмехаться надо мной при надзирателе – среди заключённых это тяжкий грех.

И я ему сказал однажды: «Ты помнишь, как ты меня охарактеризовал: мол, ты в жизни не видел никого столь далёкого от фанатизма и с такой широтой души?» Он ответил: «Помню». Я сказал: «А я тебя тоже охарактеризую: в жизни не видел никого столь фанатичного, зашоренного и злого, как ты!»

Моя позиция коренилась в вере, его – в идеологии. Ислам требует от своих последователей серьёзно и в точности соблюдать его предписания, мусульманин твёрдо держит свои религиозные границы, но те же самые предписания веры говорят, что мусульманин должен сопереживать немусульманину и проявлять к нему мягкость, в переговорах с несогласными воздерживаться от доктринёрства, резкости и злобы.

Текст священного Корана ясно выражает эту исламскую логику. Всевышний Господь заповедал: «Так обрадуй же рабов Моих, которые слышат речи различные и следуют наилучшим из них»[78]. Он также заповедал: «Призывай на путь Господа мудростью и назиданием добрым и веди спор с многобожниками доводами наилучшими. Воистину, Господь твой лучше знает тех, кто сошёл с пути, Им указанного, и лучше Он знает тех, кто на пути прямом»[79]. А также: «Воистину, кто-то из нас либо на пути прямом, либо в заблуждении явном»[80]. И ещё: «Не запрещает Аллах являть вам доброту и справедливость к тем, кто не сражался с вами из-за Веры и не изгонял вас из жилищ ваших, – ведь любит Он справедливых»[81].

Тексты сунны предлагают аналогичное отношение к делу. Даже в Китае поощрение жажды знания ясно свидетельствует о таком же весьма широком и открытом взгляде. Мусульманин может брать любые знания от немусульманина и использовать их, если они согласуются с религиозной точкой зрения.

Достойно сожаления то, что сегодня на мусульман навесили ярлык фундаменталистов, подразумевая под этим фанатизм и доктринёрство, – это величайшая несправедливость.

Лучи света

Те, кто не знает тюремной жизни, сочтут эти воспоминания обыденными. Но для узника, заточенного в каменном мешке, такие моменты становятся откровениями – они врезаются в память с пронзительной ясностью… Среди них – проникновение в камеру солнечного лучика. Однажды я заметил небольшое свечение, попадающее в камеру сквозь все тёмные пространства тюрьмы и через пыль на глазке в двери. И я так обрадовался, что не смог сдержаться, громко воскликнул: «Смотрите!.. Солнце!.. Это же солнце!..» Мы не сводили глаз с этого света, который связал нас с простором свободы и воли. Наслаждались этим зрелищем полчаса или меньше, потом всё исчезло. Но на следующий день солнечный луч прибавил в силе и оставался дольше. Это явление длилось несколько недель, пока наконец солнечный свет не спрятался в какой-то уголок и не перестал нас радовать своим маленьким подарком.

А ещё одним утром я, проснувшись, услышал воробьёв, чирикающих где-то за стенами. Этот весёлый щебет стал вестником весны – незримой, но ощутимой. Мы догадались: за тюрьмой должны быть деревья, возможно, покрытые молодой листвой, вдохновляющей пернатых на песни. Все эти прекрасные образы были вызваны в нашем сознании воробьиным чириканьем; оно раскрыло наши сердца и породило в них восторг и наслаждение.

И ещё одна вещь всё время возникает в моей памяти при мысли об этой тюрьме, это утренний азан, который доносился в виде слабого отзвука, несомненно, очень издалека. Звуки азана могли просочиться в камеру лишь благодаря покою и тишине города и благодаря тонкому воздуху раннего утра. И когда уши мои улавливали азан, в душе возникало ликование, которое и сейчас, когда я это вспоминаю, отзывается огромной радостью. По причине дальнего расстояния некоторые слова азана были неразличимы, но каждое раннее утро без исключения я ждал его и ловил слухом.

Поразительное сновидение

В этой тюрьме всё имело собственную важность и значение, так как было частью специфической жизни в запертой и отделённой от общества камере. «Видеть сон» относилось к таким особенным вещам. Немалую часть нашего времени мы посвящали разговорам о снах, которые видели. Ко мне в этой тюрьме приходили поразительные правдивые сны, например, однажды я заснул после утреннего намаза и мне привиделось, что я стою в безводной пустыне, а передо мной – сухое русло реки, которую покинула вода; по берегам реки виднелись древние высохшие деревья без листьев. И вдруг показалась крупная страшная собака, которая лаяла так, как лают одержимые бешенством, и приближалась ко мне. Но она находилась на той стороне реки, и русло нас разделяло. Мною овладел сильнейший страх. Я не знал, что делать. Глядел влево и вправо в поисках убежища, но какое тут убежище? Когда собака подбежала на расстояние метров десяти, она замедлила скорость, затем и её лай начал последовательно стихать, и она замолчала и потом совсем успокоилась. Тихим голосом собака начала поскуливать, затем отвернулась от меня и удалилась. Я удивился и очень обрадовался. Когда я проснулся, сон был мною почти забыт.

Через несколько секунд дверь камеры распахнул надзиратель, держащий в руке листок бумаги, и спросил: «Кто здесь Али?» Таков был обычный их способ действий, когда они за кем-то приходили. Чтобы не разглашать личности арестованных, они произносили только имя, но не фамилию, ведь надзиратель, к примеру, мог перепутать и зайти не в ту камеру. В таком случае, если бы он произнёс фамилию, это было бы равнозначно сообщению содержащимся в другой камере личности их соседа. Принимая во внимание многочисленность надзирателей и их сменяемость, а также незнание ими личностей арестантов, использовался именно такой способ, при всех случаях вызова.

Я ответил: «Это я». Он спросил: «Али – как фамилия?» Я ответил: «Али Хаменеи». Он приказал: «Закрой лицо – и со мной на выход». Таким был их обычный образ действий при вызове: заключённый обязан был снять куртку и закрыть ею лицо, затем его отводили, куда им нужно. Из