Кабак - Василий Викторович Казаринов - Страница 3

нет дела. Вы первый, кто проявил ко мне хоть какой-то интерес.

- Ничего, Бог даст, свидимся как-нибудь.

- Это вряд ли.

- Отчего же?

- Я уезжаю...

Да, совсем скоро я, к счастью, покину этот город, сяду в поезд и уеду далеко-далеко, в другие края, там солнце ласкает бульвары, женщины похожи на женщин, мужчины пьют много вина и даже дети разговаривают по-французски.

- Ну-ну, - меланхолично протянул он. - Сматываешься, значит.

- Так все сматываются. Что я, рыжий? Говорят, на первую половину июня все билеты до Нью-Йорка уже распроданы... Только без толку. Вы же, в случае чего, все перекроете. Граница на замке - так было принято раньше выражаться?

- Это точно, - кивнул он. - Перекроем, - он усмехнулся и смерил меня оценивающим взглядом. - Только я не понимаю, чего ради тебе сматываться. Ты не производишь впечатления человека состоятельного. На братву ты тоже не похож. Ты что, демократ?

- Господи, помилуй и сохрани, какой демократ... И тем не менее я для этого города представляю очень большую опасность.

- Да что ты? - приторно улыбнулся он. - И почему?

Я поднялся со стула и вернул ему копию приторной улыбки.

- Потому что я юродивый.

Я развернулся и пошел к двери.

- Постой, - его голос настиг меня на пороге; я обернулся, он сидел в прежней позе.

- Что-то еще? - я вдруг понял, что передо мной в самом деле страшно уставший человек, у которого осталось одно-единственное желание: отвинтить свою голову, спрятать ее в сейф и отправиться домой спать; я вернулся, поставил перед ним бутылку.

- Извини, я забыл спросить, как тебя зовут.

- У меня очень редкое имя.

- Значит, Иван.

- Угадал.

- Вот, Иван, средство, которое неплохо снимает усталость.

Он шумно втянул носом воздух, точно принюхиваясь к голубой наклейке, задержал дыхание, решаясь, и - не решился: нет, нельзя, не стоит.

- Если что-нибудь припомнишь - заходи.

Я бросил через плечо взгляд на Мусю, которая стояла у дверей и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, намекая - бежим отсюда, пока наш благодетель в штатском не передумал.

Я подвинул стул, уселся, зеркально воспроизведя позу собеседника.

- Пиши, если хочешь.

Он выдвинул ящик стола, достал чистый лист бумаги, повесил над ним ручку.

- Ну?

- Этот парень, негр этот несчастный...

- Ну, смелее.

- Мне кажется, он был очень одинокий человек. Записал?

- Ага, - он толкнул чистый лист в мою сторону. - Черкни там внизу: «с моих слов записано верно». И подпись.

Я долго изучал этот замечательный документ, водя пальцем в пустом листе.

- Надо же, все точно, слово в слово. Ты владеешь стенографией?

- Иди в задницу.

Я расписался. У двери я задержался.

- В самом деле, у него никого не было на этой земле. Серьезная зацепка, - саркастически усмехнулся он,

закурил, опять поискал, куда бы стряхнуть пепел, стряхнул на пол и добавил:

- Ты догадываешься, сколько таких в этом городе?

На прощание я пообещал подарить ему пепельницу.

Глава первая

Догадываться о том, что будут бить, он начал слишком поздно, бедняга. Минуты две уходит у него на то, чтобы оглядеться, освоиться, прийти в себя и вытаять из состояния полной прострации, пробиться, проклюнуться - точно бледный анемичный росток, вспарывающий острым темечком набухшую в родовых муках оболочку зерна.

Однако и проросший, он не в состоянии избавиться от характерного заторможенного жеста, вязкой, пластилиновой какой-то моторики движений и преодолеть откровенно пониженную реактивность. Будь он в нормальном состоянии, то, на крайний случай, заслонил бы лицо руками.

Черная резиновая дубинка, взявшая разбег где-то в немом и бесплотном закадровом пространстве, описывает правильную дугу и приземляется точно по центру его лба.

Удар хорош, профессионален, смазан легкой оттяжкой - кожа, мышиным голосом тонко пискнув, лопается, рана распускается, точно сонная алая роза на рассвете, обнажая беззащитные ткани.

- М-м-м-э-э! - скорее недоуменно, нежели протестующе мычит он и падает на колени.

Если он и чувствует боль, то скорее всего воспринимает ее толчки как некое постороннее вмешательство в постороннюю, ему не принадлежащую, плоть, анестезия замешалась в крови слишком круто. Алкоголь - само собой, и наверняка он сдобрен хорошей дозой курева, имеющего отчетливый сладковатый медовый запах (аромат именно такого свойства должен сочиться от человека с настолько бессмысленным латунным взглядом и напрочь выведенным из строя речевым аппаратом).

Прежде чем принять удар, он некоторое время ворочается на засаленном матраце, пока наконец ему не удается отжаться от ложа, подтянуть колени и укрепить себя в той позе, какую в народе принято называть «карачки».

Со стороны он сейчас напоминает гуттаперчевый сосуд, в котором мерно колыхается волна - не слишком мощная, балла в полтора-два, зато упорная в своем ритмичном движении; подчиняясь ее энергии, он плавно раскачивается, обводит тупым, с палевой паволокой, взглядом свое неожиданное пристанище: бетонный куб, выстеленный кафельной плиткой, зарешеченный водосток в углу, четыре мощных стальных крюка, ввинченных в стену на уровне человеческого роста, металлический верстак, крытый рыжей больничной прорезиненной простыней, рукомойник, а в нем свернувшийся черной змеей длинный резиновый шланг, кран с крючковатым еврейским носом, из которого с пыточной медлительностью капает вода.

- М-м-м? - вопрошает он, встряхивая головой.

Ухватившись за ножку верстака, он пробует подняться, падает, пробует опять. С третьей попытки ему удается воздвигнуться в вертикальное положение и прислонить себя к кафелю, в котором он смотрится смачной черной кляксой: черные джинсы, заправленные в крепкие, туго схватывающие щиколотку, башмаки на шнуровке, черная кожаная куртка, косо простреленная надраенными стальными заклепками, черный свитер с растянутым воротом.

Здесь скверно поставлен свет, кафель бликует, микшируя черты бледного, с легкой примесью покойницкой зеленцы, лица; и только если хорошенько напрячь зрение, можно отметить крайне низкий, типично бросовый сорт этой физиономии: маленький, с намеком на неандертальские гены, лоб, откинувшийся мелкой россыпью пота, косой штрих сальной, гитлеровского фасона, челки, неряшливо брызнувшей из-под на характерный пиратский манер повязанного платка. Пожалуй, разве что этот черный, в серый горошек, причудливый головной убор и проясняет немного возраст персонажа: в такие платки бинтуют немытые, глупые бошки тинейджеры, аранжирующие свое идиотское существование грохотом, скрежетом и воем «тяжелого металла». В целом же возрастная природа его лица соткана из какого-то крайне изношенного, типично стариковского материала, сквозь который едва-едва просвечивает бледная отроческая основа.

Нелепо, на коровий манер двигая бескровными сырыми