Из ада с любовью - Эрих Келлер - Страница 58

ее мать.

– Ты давай. Раздевайся и под одеяло быстренько.

Она скинула в прихожей ботинки и курточку и первой прошла в комнату. Без тапок, в белоснежных носочках, и Тони подумал, что впервые видит ее без ботинок. У нее, оказывается, была маленькая ножка, совсем как у герцогини.

– Не, неужта ты тута один вот так вот живешь, а?

– Ну да, – ответил Тони, с трудом расстегивая пуговицы на куртке. Было немного неловко за неубранную постель и беспорядок в комнате.

– Богато, чё…

Пока он снимал ботинки, Кира перестелила простыню, встряхнула одеяло и взбила подушки. Это тронуло его едва ли не до слез, он не ожидал от нее умения (и желания) заботиться, да еще и столь естественного, органичного, ненарочитого.

– Ты тута раздевайся пока, а я те чаю щас нагрею. А бульону потом сварганю, попозжей.

– Да ладно, не надо мне бульона…

– Здрасти-мордасти! А вот мне интересно, чё ты будешь жрать, если бульону те не надо, – фыркнула она, смерила Тони взглядом и, развернувшись, направилась в кухню.

По пути взгляд ее упал на шляпную полку, где валялись моноциклетные шлемы, и она не удержалась, встала на цыпочки, взяла один посмотреть.

– Етить меня в зад! Отпад ваще! Как у танкистов! А чё ты его не одеваешь?

– Я его надеваю только на гонки. Он счастливый.

Шлем в самом деле был похож на танковый или лётный, Тони питал к нему слабость и надевал не без гордости.

– А-а-а… Не, ну отпад… У твоего другана был же такой жа?

– Ну да.

Кира легко справилась с газовым примусом, которого никогда в жизни, наверное, не видела – у них в бараке на общей кухне стояли чугунные дровяные плиты. Сама отыскала чай и сахар, чашки и ложки. И воспользовалась разделочной доской в качестве подноса. Тони, наконец-то раздевшись и нырнув под одеяло, прислушивался к позвякиванию посуды в кухне и ждал появления Киры в комнате со странным трепетом. Впрочем, это, наверное, был просто озноб…

Белые носочки вместо тяжелых ботинок со шнуровкой тоже приводили его в трепет.

– Молока у тя нету, – словно оправдываясь, сказала она, войдя в комнату с приготовленным чаем. – Но если хошь, я сбегаю в лавку.

– Не хочу. Но если ты хочешь чаю непременно с молоком, то деньги лежат в правом кармане куртки.

– Я потом. Надо ведь цыпленка будет купить, штоба бульон.

Аптечку она тоже нашла сама и, чего Тони снова не ожидал, растворила в стакане таблетку гидроперита.

– А это-то зачем? – спросил он, когда Кира поставила на тумбочку рядом с чаем перекись и пузырек с йодом.

– Ты чё? У тя все локти ободраны и в кровище. Меня б маманя укокошила б, если б я в кровать такая полезла.

Ну да, он и забыл, как проехался локтями по шероховатому бетону подвала…

И это снова вызвало в нем странный трепет – когда она придерживала его руку, мокрой ваткой стирая запекшуюся кровь со ссадин. Без сантиментов, но с осторожностью.

– Эт чё, от браслетов, что ли, синяки?

– Ну да.

Она ни о чем больше не спросила. А смазывая ссадины йодом, дула на них потихоньку – и тоже безо всяких сантиментов, потому что так положено, так правильно, меньше жжет. В последний раз на ссадины Тони дула мать, и это было черт знает как давно…

– Я тебя люблю, крысенок, – сказал он, чтобы не пустить слезу от умиления.

– Я тожа, да. Другую руку давай сюда. Мне знаешь как тя щас жалко…

– Чего это тебе меня вдруг так жалко?

– Что ты дрожишь весь. И что зубы. И ваще.

Он едва не сказал «Давай поженимся». В ту минуту ему хотелось только одного: чтобы она никогда не уходила отсюда, каждый день стелила ему постель и звенела посудой на кухне. Миорелаксант, должно быть, расслаблял не только мышцы, потому что о той стороне супружеской жизни, которая так интересовала доктора Фрейда, Тони и не вспомнил.

Кира – это блажь… От этой мысли стало горько.

– У папани тож такое с зубами было один раз. После как ему зуб выдрали. Док велел тада к нему горячие картошки под уши прикладывать и таблетки прописал спецальные. Тока папаня все равно неделю хавал тока овсянку и бульон. Ты не боись, я те овсянки тожа наварю пожиже и побольше, штоба ты тут без меня ел.

– А ты и кашу умеешь варить? – улыбнулся Тони.

– Ну а то…

Да, конечно. У Киры два старших брата, но младших трое – две сестры и брат. Она не может не уметь готовить, стирать, гладить, стелить постели и мазать ссадины йодом… Тони почему-то раньше не задумывался об этом.

Ее белые носочки не выходили у него из головы.

***

Зверь может получить человеческое обличье лишь дьявольским провидением. Диавол способен поставить зверя на две ноги, лишить звериной шкуры, дать зверю разум, но главного, что отличает человека от зверя, – бессмертной души, – Диавол вдохнуть в него не может. Бездушные твари выходят из логовищ ночами, чтобы под покровом тьмы вершить свой кровавый промысел – и горе человеку, которого изберут они своей добычей.

Саймон Маккензи не брал на себя больше, чем мог совершить. И боролся с искушением, нашептанным гордыней, – как бы ни мерзки были ему двуногие звери, порожденные дьявольским промыслом, не ему определено было судьбой сражаться с ними и побеждать. Не ему. Господь отвел ему другую роль и другое сражение, не менее, а, возможно, более трудное. Ибо распознать зло, что прикрывается невинным обличьем, – лишь малая толика его сражения. Главное, распознав зло, не попустить в свое сердце милосердие ко злу, не позволить обмануть себя личиной невинности.

Разве мог Диавол стоять в стороне от сражения, не бросить против одинокого воина света свои темные легионы – легионы двуногих зверей, беспрекословно ему повинующихся? Но и Господь не оставил своего смиренного раба, дал в руки оружие против дьявольских легионов – и оружие воистину Божественное: колокольный звон.

Саймон Маккензи сверху обозрел пылающий в дьявольском пламени город и торжествующе ударил в колокол.

***

Жиденькая овсянка, сваренная Кирой, была вполне приятна на вкус, но голода не утоляла, да и тянуть ее сквозь щелку между зубов быстро надоело. А потому Тони несколько часов посвятил мучительным попыткам открыть рот и дошел даже до того, что прикладывал к сведенным жевательным мышцам бутылки с горячей водой. Результат появился, и это обнадежило – вскоре между зубов можно было просунуть палец. Или чайную ложку. Однако кусок вареного цыпленка прожевать удалось с таким