Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров - Страница 62
- Предыдущая
- 62 / 100
- Следующая
62
А я смотрю на сосну, как на своего сына. Вот так же и он надломлен, хотя внешне и не приметно. Но на взгорочек Митя не взбежит, хотя ему за тридцать – он крепок, наверно полон сил, и у него еще есть время понять печаль родителей и то, что жизнь его ломает не случайно.
Приезжай, сын мой, с внуками, я покажу вам твою сосенку и расскажу историю про Мальчика Витю…
Церковь живет!
Дочке моей исполнилось года четыре, когда она вдруг начала рисовать гуашью и акварельными красками на листах полуватмана. Именно вдруг. До этого она что только не мазюкала: и строй цыплят, и деревья с птичками, и солнышко с косичками – словом, как все дошкольные дети. От старшего брата она в любом деле отличалась дерзкой решительностью. И вот однажды, когда по какому-то случаю все мы сошлись на кухне, Маша, как будто озабоченная чем-то, ушла в комнату, где они с мамой и проживали, минут через пять возвратилась и заявила слишком серьезно для ее возраста:
– Вы не заходите ко мне, я закроюсь…
Мы согласились, она быстро ушла и закрылась в комнате. Что она делала, как рисовала – только ей одной известно. Час-полтора мы терпели, останавливали друг друга, чтобы не нарушить данное ей согласие. Наконец она вышла из затвора с большим листом полуватмана в руке и с порога кухни представила нам свой рисунок: на крутой горке церковь ярославской архитектуры – с крестами, с луковицами на удлиненных «шеях», в остальном воплощение художественного вымысла. Поражали краски: черный фон – и на этом фоне резкие мазки – желтые, зеленые, красные, белые, коричневые. Кресты и луковицы в белом ореоле – и все это не прописано, резко, поспешно, но уверенно. Можно было решить, что церковь пылает или сияет во всеобщем мраке. Впечатление было неожиданное, и не только потому, что намалевана картина ребенком – до так называемой перестройки.
Оценка была разная, но, в общем, картину одобрили единогласно…
С того дня начался период малеванья церквей, случалось, по несколько штук за день. Рисунков было много, но ракурс оставался постоянным, однажды воспаленный в детском сознании. Как-то я наблюдал за ее работой: буквально поразила дерзость в своей правоте – твердость руки. Она как будто не задумывалась, в какую краску макнуть кисть – и краски ложились неожиданно, но ладом. Сказочный дворец в непосредственном исполнении ребенка.
Десятки таких церквей хранились годы и годы. Вот и сегодня одна из них у меня над письменным столом. И что удивительно: рисунок не надоедает. Я смотрю на него и всякий раз думаю: «А ведь это рождение мастера – так проявилось ее дарование».
Дети наши учились в самые мрачные годы перестройки: никаких кружков, никакой самодеятельности, и в школе учили разврату и лжи. Ограбленные кликой Ельцина, мы много работали, но едва сводили концы с концами. И все-таки дети учились.
Дочка выучилась на художника декоративно-прикладного искусства. Ее специализация: художественная церковная вышивка. Сегодня она воспитывает своих детей-дошкольников, и в то же время ее работы расходятся по России и по Европе.
А рождение мастера произошло тогда, когда ребенок закрылся в комнате и не позволил смотреть, как она создает свой первый шедевр «Церковь живет».
Здравствуй, дедушка!
В болезни, в тяжелом недуге, невольно преследует грусть, скорее даже грусть-тоска. И это, наверно, потому, что живешь ты не в полную силу, не сделал того, что мог сделать.
И так вот, переживая свой возраст, сидишь за своим подоконником, работая или пытаясь работать, с живописным видом на Волгу – и это радость, может быть, последняя. А рядом уныние. В таком состоянии складываю лист писчей бумаги, чтобы вместить в карман, сюда же огрызок карандаша – записная книжка на время прогулки по Набережной. И нередко, когда уже намереваешься подняться на ноги, вдруг доносятся до слуха детские неясные голоса. Проходит минута-две – и в два голоса: «Дедушка!» – чаще перед окном. А на сердце откуда-то досада… Однако в ту же минуту восторг: «Внуки пришли!».
– Здравствуй, дедушка! – восторженно. И бегут от двери через комнату, чтобы приткнуться к дедушке, чтобы дедушка удивился, восхитился, обнял, поцеловал и привлек к себе… В такой момент дочь и сфотографировала нас буквально на ходу – и это одна из лучших фотографий в моей небольшой коллекции.
Приходят внуки – начинается иная жизнь. Вася, а ему пять лет, захлебываясь от эмоций, рассказывает что-нибудь из своей жизни или же что-нибудь из прочитанных ему книжек.
Аннушка, ей три года, в это время кокетничает: играет выражением лица, строит глазки. Красавица!
Но уже скоро они за круглым столом. Едят весело и охотно. Бабушка не успевает разворачиваться. А получив на четвертое по конфете, тотчас торопят маму на Волгу. День выдался солнечный, тепло – и дети рады. Они быстро собираются и уходят – все.
Остаюсь один. Я с ними не могу – крутой берег… И возвращается прежняя грусть. Зато радостно звенит в памяти:
– Здравствуй, дедушка!..
Исповедь
Старость подступает исподволь, не вдруг. Поначалу общая усталость, затем болезни – со временем они становятся непроходящими. Вот так же и с опытом: одно приобрел, другое освоил – и складывается мудрость. Тогда-то и настигают печаль и уныние, кажется, не разобраться в своих долголетних грехах. Читаешь Евангелие – на каждом стихе запинаешься: всюду твои грехи. Пытаешься оценить себя в своей жизни и понимаешь, насколько же тяжел путь к совершенству. И душа в страхе – не веришь, что способен очиститься даже исповедью. Совесть угнетает – начинается разрушение по крупице…
В плену неутешных дум я и пребывал, когда был вывезен на Волгу отдышаться после московского угара. Чувствовал я себя хуже обычного. И все-таки захватил с собой работу – хотелось привести в порядок рукописи. Легко было лишь сидеть за столом – вот я и занимался правкой.
Погода держалась на редкость летняя: много солнца, теплых дождей. Досаждала лишь повышенная влажность…
«На Волгу…» – это в Ярославскую область, в Романов-Борисоглебск, на левый берег. Левобережье – выживающая часть города, без промышленного производства. Это и привлекало дачников не столько из
- Предыдущая
- 62 / 100
- Следующая